Глава 3. Пустая машина

— Вы не поедете, — сказал Кирилл.

Он держал фотографию за самый край, двумя пальцами, как держат нечто заразное. Лицо у него было такое, какого Вера ещё не видела: абсолютно неподвижное и оттого страшное.

— Это благотворительный вечер, — ответила она. — Прямой эфир. Три канала. Я собираю деньги на детское отделение, которое закроют, если я не приеду. Я поеду, Кирилл.

— Тогда я поеду с вами.

— А как же Соколов?

Он положил фотографию на стол лицом вниз.

— Соколов приступит во вторник.

Она хотела улыбнуться, но не смогла. Что-то в его тоне не оставляло места для улыбок.

Вечер шёл как по нотам. Колонный зал, оркестр, триста человек в чёрном и золотом, и она на сцене — в том самом серебристом платье, потому что Лиза сказала: «Пусть смотрят и вспоминают». Вера пела «Не отпускай», и на втором куплете голос у неё сел, и зал этого не заметил, а она заметила, потому что смотрела в темноту за софитами — туда, где у левой кулисы стоял человек в чёрном костюме и не сводил с неё глаз.

Он не отвернулся ни разу. Ни на секунду.

Аплодисменты. Цветы. Двадцать две минуты интервью, где она четыре раза сказала «фонд» и ни разу — «охранник». В двадцать три сорок Кирилл коснулся её локтя.

— Уходим.

— Ещё пять минут, мне нужно...

— Уходим сейчас.

Что-то в его голосе изменилось. Совсем чуть-чуть — но она уже научилась слышать эти сдвиги, как слышат фальшивую ноту.

— Что случилось?

— Машина, — сказал он, ведя её коридором к служебному крылу. — Артём не отвечает восемь минут.

— Может, телефон...

— Артём отвечает всегда. — Кирилл прижал пальцем гарнитуру. — Второй, приём. Второй.

Тишина в наушнике была слышна даже ей.

Они вышли не через парадный вход. Он вывел её через кухню, мимо изумлённых поваров, через погрузочную зону, и всё это время его рука лежала у неё между лопаток — не подталкивая, просто присутствуя.

Служебный двор. Фонарь бил жёлтым сквозь дождевую взвесь. Чёрный внедорожник стоял там, где и должен был стоять, — у самого выезда, носом к воротам.

Он стоял с работающим двигателем.

И он был пуст.

Кирилл остановился так резко, что Вера налетела на его спину.

— Назад, — сказал он.

— Кирилл, может, он просто вышел...

— Вера. Назад. В здание. Немедленно.

Она попятилась. Он шёл за ней спиной вперёд, не отрывая взгляда от машины, и его правая рука была уже под пиджаком.

Дверь на кухню, за которую они вышли, оказалась заперта.

Вера дёрнула ручку. Ещё раз. Металл не поддавался — тяжёлый, глухой, окончательный.

— Она была открыта, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. — Кирилл, она была открыта тридцать секунд назад.

Он не ответил.

Она обернулась и увидела, как в дальнем конце двора, там, где заканчивался свет фонаря, из темноты отделилась фигура. Потом вторая. Они шли не спеша. Так ходят люди, которые точно знают, что дверь заперта.

Кирилл шагнул вперёд и закрыл её собой — тем же движением, что и у театра, только теперь вокруг не было ни вспышек, ни толпы, ни ста камер, которые могли бы стать свидетелями.

— Слушайте меня, — сказал он, не оборачиваясь. Голос у него был ровный. Абсолютно, невыносимо ровный. — За вашей спиной, справа, три метра — пожарная лестница. Когда я скажу «пошла», вы бежите к ней. Наверх. До самой крыши. Там дверь с кодом, код три-один-семь-семь. Закроетесь изнутри и звоните по единственному номеру в чёрном телефоне. Вы всё поняли?

— А вы?

— Три-один-семь-семь. Повторите.

— Кирилл, а вы?!

Фигуры были уже в пятнадцати метрах. У одной из них что-то тускло блеснуло вдоль бедра.

И тогда он всё-таки обернулся.

На одну секунду — ту самую, за которую человек проходит два метра, за которую его когда-то разрезали от лопатки до поясницы, за которую он пообещал себе больше никогда никуда не смотреть.

Он смотрел на неё. Прямо на неё, в упор, и в его глазах не осталось ни протокола, ни правила номер один, ни чёртового Соколова — только она.

— Вера, — сказал Кирилл. Просто её имя, без отчества, впервые за всё это время. — Я соврал. В понедельник.

— В чём?

— В том, что не спасу.

Он развернулся к темноте.

— Пошла!

Она побежала.

Она бежала к лестнице, ломая каблуки о мокрый бетон, и серебро платья рвалось по шву, и дождь заливал глаза, и за спиной у неё раздался первый удар — глухой, тяжёлый, живой.

На третьем пролёте она всё-таки обернулась.

Внизу, в жёлтом круге фонаря, двое держали одного. А третий — тот, которого она не видела, тот, который всё это время стоял в тени и просто ждал, — неторопливо поднял голову и посмотрел прямо на неё.

И улыбнулся так, будто они были давно знакомы.

Потому что они были.