Глава 3. Тихая вода

Даша сделала шаг назад и наступила на жестянку.

Звук был короткий и мерзкий, как треснувшая тарелка, и в пустом дворе он прозвучал на весь квартал.

Андрей выпрямился и обернулся.

Он смотрел на нее секунды три через весь двор, через липы, через бетонный забор, и лицо у него не изменилось совсем. Ни удивления, ни злости. Даша поняла, что лучше бы он закричал.

Он поставил расческу на подлокотник кресла и пошел к воротам.

Бежать было поздно и глупо. Даша стояла и смотрела на носки своих кед.

— Ты на автобусе? — спросил он.

— Да.

— Обратный в четыре. — Он посмотрел на солнце. — Пойдем, посидишь в тени. Тут двадцать восемь градусов и никакой воды.

И все. Ни одного вопроса.

Двор был чистый, с крашеными скамейками и клумбой из автомобильных покрышек. Пахло вареной гречкой и хлоркой. У входа сидела на стуле нянечка в синем халате и лузгала семечки в кулак.

Андрей подкатил кресло в тень и сел рядом на скамейку. Даша села с другого краю, оставив между ними полметра.

Женщина в кресле не пошевелилась. Она смотрела в одну точку чуть выше клумбы, и глаза у нее были живые и совершенно пустые.

— Ее зовут Елена, — сказал Андрей. — Гринева. Как и меня.

Даша сжала пальцы в замок.

— Восемь лет, — сказал он. — В феврале будет девять.

— Что случилось?

— Гололед на трассе, тридцать четвертый километр. Встречка вылетела на нашу полосу, я ушел вправо и поймал столб. — Он говорил это ровно, как читают опись. — Мне зашили руку. Ей достался столб.

— Вы были за рулем.

— Да.

Он наклонился и снял с пледа сухой листик, упавший с липы.

— Она не говорит и не узнает никого. Иногда поворачивает голову на голос, но врачи говорят, что это не про узнавание. Сидит вот так. Ест с ложки. Восемь лет.

Даша хотела спросить и не смогла.

— Спрашивай, — сказал он. — Ты полдня в автобусе тряслась, спрашивай.

— Почему третий четверг?

— В третий четверг обход невролога. Я говорю с врачом и подписываю продление. — Он усмехнулся одним углом рта. — Романтики никакой. Просто расписание.

Мимо прошла нянечка, кивнула Андрею как своему и вынесла Лене стакан с трубочкой.

Даша смотрела, как он придерживает стакан, как терпеливо ждет, пока трубочка попадет куда надо, и внутри у нее делалось все хуже и хуже, потому что она ехала сюда убить свое чувство фактом, а факт оказался не тот.

Она думала увидеть любовницу.

Она увидела причину, по которой ее вообще не могло быть.

— Ты могла просто спросить, — сказал Андрей.

— Вы бы не ответили.

— Не ответил бы, — согласился он.

Автобус в четыре Даша не дождалась. В половине двенадцатого Андрей завез кресло обратно в корпус, вышел, кивнул в сторону парковки и сказал:

— Пошли. Не хватало еще, чтобы ты тут до вечера на солнце сидела.

В пикапе пахло соляркой и жвачкой. Он вел молча первые двадцать километров, потом сказал:

— Виктор про это знает.

— Что?

— Виктор знает. Все, от начала до конца. — Андрей смотрел на дорогу. — Он приехал в больницу на третий день. Продал свой микроавтобус, тот, синий, ты его должна помнить. Закрыл иск, чтобы на меня не завели дело по уголовной. Потом привез меня сюда и дал участок под мастерскую.

— За сколько?

— За рубль в год. Договор на восемь лет, в августе продлеваем.

Даша смотрела в окно и считала столбы.

— Содержание Лены стоит сорок одну тысячу в месяц, — сказал Андрей все тем же ровным голосом. — Летом я зарабатываю на десять месяцев вперед. Зимой тут не зарабатывает никто. Ты понимаешь, что я тебе сейчас говорю?

— Понимаю.

— Не понимаешь. Я тебе говорю, что если завтра Виктор со мной поругается, я через полгода не заплачу за палату, и ее переведут в общее отделение, где на двенадцать человек одна нянечка. Я там был. Я знаю, как там.

Он перестроился, пропустил фуру.

— Вот и все, что ты сегодня узнала.

— Ее сестра говорила вам развестись, — сказала Даша.

Он повернул голову. Первый раз за всю дорогу.

— С чего ты взяла?

— У вас в мастерской на календаре обведен август. Красным. И на полях написано «Оксана, поезд». Я подумала.

Андрей помолчал.

— Оксана ее сестра, приезжает раз в год. И да, говорит. Каждый год одно и то же: разведись, никто слова не скажет, тебе тридцать восемь. Она не сволочь. Она правда так думает.

— А вы?

— А я думаю, что она права, — сказал Андрей. — Юридически я могу подать в любой день, у нее опекун, суд разведет за одно заседание, и никто в этом городе даже не заметит.

— Тогда почему...

— Потому что я ее туда привез, — сказал он.

И больше не говорил до самого поворота на город.

Он высадил ее у школы, за три улицы от кафе. Даша поняла почему и не стала спрашивать.

— Даша.

Она обернулась, держась за ручку дверцы.

— Больше не приезжай, — сказал он. — Ни туда, ни в мастерскую. Отцу скажешь, что форму привезут в среду.

— Форму?

— Ты за формой ездила. — Он посмотрел прямо. — Я в эту среду сам заеду в райцентр и куплю.

Даша три дня не ходила на слип.

Она работала двойные смены, дважды съездила со Стасом на мыс, один раз сходила с отцом на рынок за помидорами и вообще была такой хорошей дочерью, что отец начал коситься.

На третью ночь она достала тетрадь.

Легла на пол, включила настольную лампу, взяла линейку и стала мерить от кильватерной линии, а не от края листа, как он сказал. Ватерлиния действительно гуляла. Гуляла безобразно. Даша перечертила набор заново, все двенадцать шпангоутов, и просидела до трех.

К утру у нее был чертеж, в котором она не была уверена.

И это, если честно, был единственный вопрос на свете, который ей нужно было кому то задать.

Она пришла в мастерскую в одиннадцатом часу вечера, после смены, с тетрадью под мышкой.

В эллинге горел один плафон над верстаком. Андрей стоял к ней спиной и подтачивал что то напильником, короткими злыми движениями.

— Я на две минуты, — сказала Даша с порога.

Он не обернулся.

— Уходи.

— Посмотрите и я уйду.

Она положила тетрадь на верстак, раскрытую, и отступила на два шага назад, чтобы между ними было расстояние.

Андрей отложил напильник. Постоял. Потом придвинул тетрадь к свету.

Он смотрел долго, дольше, чем в первый раз. Взял карандаш, померил линейкой, что то отметил на полях, стер ребром ладони.

— Теперь верно, — сказал он.

— Правда?

— Тут вот. — Он ткнул карандашом. — Ты корму подняла на четыре миллиметра, но это твое право, лодка твоя. Она будет сухая на волне и жесткая на ходу.

— Я не умею считать прочность.

— Прочность считают в институте. — Он положил карандаш. — В Питере есть кораблестроительный, Даша. Он в двух остановках от твоего экономического.

— Я знаю, где он.

— Ну.

— Мой отец знает, где он, тоже.

Андрей ничего не сказал.

Даша обошла верстак и остановилась у брезента в дальнем углу.

— А это вы мне покажете?

Она не спрашивала разрешения. Она просто взялась за угол и потянула.

Брезент сполз тяжело, пыльной волной.

Под ним стоял ял. Деревянный, набранный вгладь, метров пять, с полированными шпангоутами и еще не поставленными банками. Дерево было теплое даже на вид. Синий борт светился под лампой.

По борту шли белые буквы. Две последние были закрашены серым, наспех, кистью.

Даша прочитала то, что осталось.

— Восемь лет? — спросила она.

— Семь. — Андрей стоял у верстака и не подходил. — Я его начал за год до. Он готов процентов на девяносто. Осталось банки поставить, покрасить и спустить.

— И?

— И я его не спущу.

— Почему?

— Потому что вода тихая только сверху, — сказал Андрей.

Даша провела ладонью по борту. Дерево было гладкое, как кожа, и от него шло тепло, накопленное за день.

И вот тут ее отпустило.

Не решимость пришла. Наоборот. Ушло все, что держало: список в телефоне, поезд тридцатого августа, отцовское «он мне брат», сорок одна тысяча в месяц, полтора метра лакированного дерева между ними и белая меловая черта на бетоне.

Все это никуда не делось. Просто перестало помещаться в одну комнату с этим ялом.

Она обернулась и пошла к нему.

Он видел, как она идет. У него было четыре шага, чтобы отойти к воротам, взять напильник, сказать что нибудь ровное про обводы.

Он не отошел.

Даша встала близко, подняла руку и положила ладонь ему на грудь, туда, где рубашка была расстегнута на одну пуговицу. Под ладонью бухало часто и тяжело, и это было единственное, что во всем этом человеке не умело держать дистанцию.

— Даша, — сказал он.

Она поднялась на носки и поцеловала его.

Секунду не происходило ничего. Он стоял как стена, и она уже готова была умереть от стыда прямо тут, на бетоне, у чужой недостроенной лодки.

А потом стена сдвинулась.

Он взял ее лицо в ладони, обе, шершавые, пахнущие лаком и железом, и ответил так, как отвечает человек, который восемь лет ничего себе не разрешал и наконец разрешил на три секунды.

Три секунды и были.

Потом он оторвался, отступил и уперся спиной в верстак, и на верстаке звякнули стамески.

— Нет, — сказал он.

Даша стояла и дышала.

— Ты уйдешь сейчас, — сказал Андрей. Голос был чужой, севший. — Прямо сейчас. И этого не было.

— Было.

— Не было.

— Вы можете говорить что угодно. — У нее тряслись руки, и она сунула их в карманы. — Я все равно знаю.

Она дошла до ворот и обернулась.

Он стоял у верстака, вцепившись в край обеими руками, опустив голову, и смотрел в пол.

Над ним, на стене, барометр показывал «ясно».

Домой Даша шла пешком, через набережную, и в первый раз за три недели ей было не страшно, а спокойно и очень ясно, будто с глаз сняли грязное стекло.

Она думала о том, что теперь есть только два варианта, и оба плохие, и что она выберет.

Она не думала о тетради, которая осталась лежать на верстаке, раскрытая, с ее именем на обложке и датой на полях.

Утром на кухне пахло кофе и жареным хлебом.

Даша спустилась в шесть сорок, завязала фартук и встала к кофемашине. Марина уже была здесь, разбирала привоз, и, когда Даша обернулась, положила перед ней на стойку тетрадь.

Синюю, в клетку, с загнутым углом.

— Твое? — спросила Марина.

Даша посмотрела на тетрадь и не смогла сразу взять ее в руки.

— Мое.

— На верстаке лежала. — Марина разгладила фартук. — Я вчера пирог носила. В половине двенадцатого. Свет горел, а дверь была заперта изнутри.

Она сказала это без выражения, глядя в накладную, и поставила на бумаге галочку.

— Марин.

— Я ничего не видела, — сказала Марина. — Пока.

Из кухни, перекрывая шум вытяжки, заорал отец:

— Даш! В субботу накрываем на восьмерых! Гавриловы, Андрей, ну и мы. Бумаги по участку подписывать будем, так что чтоб все было по человечески.

Марина подняла глаза от накладной и посмотрела на Дашу долгим спокойным взглядом.

— Слышала? — сказала она. — В субботу.