Глава 1. Мел

Асфальт у причала пах гудроном, и к полудню этот запах стоял в воздухе плотно, как вода.

Даша шла по бетонке с термосумкой на плече. Сумка била по бедру на каждом шаге, внутри стукались два судка: борщ и котлеты с гречкой. Отец сказал отнести к часу. Было двадцать минут второго.

Справа тянулись катера на кильблоках, белые, с содранными боками, задранными носами, похожие на выброшенных рыб. Слева блестел затон. У самой воды лежал бетонный язык слипа, весь в зеленой бахроме, и по нему уходили в глубину две ржавые рельсы.

Из открытых ворот эллинга шел визг шлифмашинки.

Даша остановилась в проеме, чтобы глаза привыкли к темноте после солнца. Внутри было прохладно и пахло смолой, ацетоном, старым деревом. Под потолком висели на тросах чьи то мачты. У дальней стены стоял на подпорках синий катер без винта, и под днищем работал человек.

Она подождала. Визг не прекращался.

Даша поставила сумку на верстак, между тисками и жестянкой с гвоздями, и сказала громче, чем собиралась:

— Здравствуйте.

Машинка смолкла. Человек вылез из под днища боком, разогнулся не сразу, снял респиратор. Лицо у него было в белой пыли, и от респиратора остался чистый след, как от маски.

— Я от Виктора Сергеевича, — сказала Даша. — Обед.

Он смотрел на нее секунды три. Не разглядывал, а именно смотрел, будто сверял с чем то внутри.

— Ставь на верстак, — сказал он наконец. — Спасибо.

— Он велел дождаться посуды.

— Он всегда так велит.

Андрей взял ветошь, вытер руки. Ему было под сорок, и он был из тех, у кого возраст читается не по лицу, а по спине: по тому, как человек садится и как встает. Рукава серой рубашки были застегнуты на запястьях, хотя в эллинге стояло плюс тридцать.

Он открыл судок, посмотрел внутрь и закрыл обратно.

— Скажешь ему, что борщ был хороший.

— А вы не будете есть?

— Буду. Потом. Скажешь сейчас, чтобы он успокоился.

Даша не поняла, шутит он или нет. Она села на перевернутый ящик у стены и стала ждать, потому что уходить с пустыми судками было нельзя, а стоять посреди чужой мастерской глупо.

Андрей включил чайник. Достал две кружки, одну поставил перед ней, вторую взял себе. Кружки были одинаковые, с выцветшим якорем, и обе щербатые с одного края.

— Ты Даша, — сказал он.

Не вопрос.

— Мы знакомы?

— Ты держала мне фонарь. Лет десять назад. Полтора часа держала, у меня рука не так уставала, как у тебя.

И она вспомнила.

Ей было девять, и стояла такая же жара, и отцовская «Казанка» лежала на боку во дворе, а из под нее торчали ноги в кедах. Она держала фонарь и очень боялась моргнуть, потому что ей сказали, что если луч уйдет, шов пойдет криво. Потом ей дали кусок ясеня, обточенный в форме рыбы, и она возила эту рыбу в рюкзаке весь второй класс, пока не потеряла в электричке.

— У меня была деревянная рыба, — сказала Даша.

— Уключина, — поправил он. — Заготовка. Я не дострогал.

— А я думала, рыба.

— Значит, рыба.

Он отвернулся к катеру и провел ладонью по днищу, там, где шпаклевка была светлее.

Даша допила чай. Надо было встать и уйти, потому что судки все равно оставались, а сидеть дальше не было повода. Она встала, и в этот момент из бокового кармана сумки выскользнула тетрадь и шлепнулась на бетон обложкой вверх.

Андрей поднял ее раньше, чем Даша успела наклониться.

Тетрадь раскрылась сама, на середине. Там был разрез корпуса, набор из двенадцати шпангоутов и три варианта носа, вычерченные карандашом по клеткам.

Он смотрел долго.

— Кто рисовал?

— Я. — Даша протянула руку. — Так, от скуки.

— От скуки так не рисуют. — Он не отдал тетрадь. Развернул к свету, повернул. — Обводы хорошие. У тебя тут ватерлиния гуляет.

— Где?

Он поставил тетрадь на верстак и ткнул тупым концом карандаша, не касаясь бумаги.

— Здесь. Ты нос задрала, а корму оставила. Она у тебя будет клевать на волне.

— Я не считала, я просто рисовала.

— Оно и видно. Красиво считает тот, кто сначала посчитал.

Даша забрала тетрадь и сунула в сумку глубоко, обеими руками, будто прятала не рисунок, а что то стыдное.

— Я на экономический иду, на третий курс, — сказала она зачем то.

— Ага, — сказал Андрей.

И все. Ни удивления, ни вопроса, ни вежливого «интересно». Он просто взял ветошь и пошел обратно к катеру, и почему то именно от этого «ага» у нее стало горячо в ушах.

Она осталась.

Сама не поняла как. Он поднял с пола струбцину, и струбцина оказалась тяжелой, и она подставила руки, и через минуту уже держала брусок, пока он размечал, а через десять сидела на корточках и мешала в банке шпаклевку деревянной палочкой, до цвета сметаны, как он сказал.

— Медленнее мешай. Пузыри загонишь.

— А если пузыри?

— Тогда через год в этом месте будет дырка, и человек в ста метрах от берега узнает про твои пузыри.

Она стала мешать медленнее.

Работать с ним было странно. Он не говорил лишнего и не молчал многозначительно. Просто называл предмет и протягивал руку, и она вкладывала, и постепенно ей стало казаться, что она угадывает на полсекунды раньше, чем он произносит.

Один раз он потянулся за рубанком, и рукав пополз вверх, и Даша увидела на левом запястье край рубца, старого, стянутого, светлее кожи. Андрей поймал рукав и застегнул его тем же движением, каким закрывают дверь.

— Ты кран не трогай, — сказал он, будто продолжая разговор. — Тот, красный. И к воде за линию не заходи.

Даша посмотрела. По бетону слипа тянулась белая меловая черта, проведенная от стены до стены.

— А что за ней?

— Сырое. Скользит. Улетишь под катер и никто не услышит.

— Меловая линия удержит?

— Меня удерживает.

Он сказал это ровно, без нажима, и вернулся к рубанку, а Даша долго смотрела на белую черту, свежую, подведенную, кажется, сегодня утром.

В половине четвертого во двор въехал велосипед. С него слез длинный парень в футболке с обрезанными рукавами, лет семнадцати, с ведром в руке.

— Андрей Палыч, я мидии обобрал с левого борта, там ужас, а не борт.

Он увидел Дашу и споткнулся о собственную ногу.

— О. Здрасьте.

— Кирилл, — сказал Андрей. — Живет через два дома. Полезный, когда не разговаривает.

— Я Даша.

— Я знаю, — сказал Кирилл слишком быстро. — Вы дочка Виктора Сергеевича. Вас все знают. Вы в кафе на кассе будете?

— Похоже на то.

Кирилл поставил ведро, отпихнул его ногой и сел на швартовую тумбу с таким видом, будто занял место в первом ряду.

— Вы ему не давайте вам платить в четверг, — сообщил он. — В четверг он в город уезжает.

— В смысле в четверг?

— В третий. Каждый месяц, в третий четверг. Он с шести утра сваливает и до ночи, а мастерская на мне. Я один раз тут уснул, представляете?

— Кирилл, — сказал Андрей.

— Что? Я про мидии еще не сказал.

— Скажи про мидии.

Даша поймала себя на том, что смотрит на спину Андрея. Спина ничего не выражала. Он строгал.

За воротами скрипнули тормоза, и во двор вкатился отцовский пикап, весь в белой пыли, с багажником, забитым ящиками.

Виктор Сергеевич вылез, хлопнул дверцей и пошел к эллингу так, как ходил всегда: широко, занимая собой все свободное место.

— Ага, — сказал он с порога. — Я так и знал. Отправил девку с обедом, а она у тебя в подмастерья устроилась.

— Она мешает шпаклевку, — сказал Андрей. — Хорошо мешает.

— Хорошо мешает. — Отец засмеялся, повернулся к Даше. — Ты вообще в курсе, что у нас в шесть привоз?

— Пап, полчаса.

— Полчаса, полчаса. — Он оглядел катер, поцокал языком, потрогал шпаклевку пальцем. — Гаврилов, что ли?

— Гаврилов.

— Дерет он с тебя за стоянку?

— Нормально.

— Ненормально. — Отец сунул руки в карманы. — Слушай, я вот что. Я в августе бумаги по участку буду переделывать. Ты не дергайся, я тебя впишу отдельной строкой, как арендатора, чтобы никто потом не бегал. Мастерская твоя, пока я жив, ты понял?

Андрей отложил рубанок.

— Понял.

— Не «понял». Ты скажи: спасибо, Витя.

— Спасибо, Витя.

— То то же.

Отец обернулся к Даше и сказал, кивая на Андрея, с той особой гордостью, с какой показывают не человека, а свое умение выбирать людей:

— Вот. Смотри и запоминай. В этом городе, дочь, я ручаюсь ровно за одного. Он мне брат. Больше брата.

Даша кивнула.

— Пап, я поняла.

— Ничего ты не поняла. Ты тут три дня.

Он еще что то говорил, про привоз, про сломанный кофейный аппарат, про Марину, которая опять поставила не тот ценник, а Даша стояла с банкой шпаклевки в руках и смотрела в бетон.

Потому что до этой минуты все было ничем.

Ну, мастерская. Ну, чужой молчаливый мужик, который сказал про ватерлинию единственную точную вещь, какую ей говорили за два года. Ну, кружка с якорем.

А теперь у этого появилось имя, и имя было чужое. Брат. Больше брата.

Она поставила банку на верстак, аккуратно, чтобы не звякнуть.

— Я побегу. Привоз.

— Судки, — сказал Андрей.

— Оставьте. Я завтра заберу.

— Завтра я сам занесу.

Он сказал это спокойно и посмотрел прямо на нее, и Даша поняла, что он тоже все слышал и что фраза про судки была не про судки.

По дороге домой отец вел пикап одной рукой и говорил без остановки.

— В понедельник встанешь за кассу. Марину я на зал переведу, она с людьми лучше. Тридцатого августа билет уже взят, поезд ночной, я тебе плацкарт не беру, не переживай.

— Я и не переживаю.

— Второй курс закрыла на четверки, это нормально, третий надо на пятерки. Потом сюда, и кафе на тебя. Все, вопрос закрыт, я не хочу опять.

— Я ничего не говорю.

— Ты молчишь так, что лучше бы говорила. — Он покосился на нее. — И вот еще. Тут летом полно всякой швали приезжает, катера, яхты, папины сынки. Ты у меня умная, но я тебя знаю, ты добрая. Не смей.

— Пап.

— Что «пап»? Я двадцать лет тут живу. Тут все на виду. У Нины Павловны бинокль на подоконнике, она в него не на птиц смотрит.

Даша отвернулась к окну.

За окном тянулась набережная, палатки с надувными кругами, ржавая карусель, женщины с ведрами абрикосов. Море стояло справа, ровное и белое от солнца, до самого горизонта без единой складки.

Она посмотрела на свои руки.

Под ногтями была белая пыль, и на подушечке большого пальца остался мел, которым он перед уходом подновил линию на бетоне.

Даша потерла палец о джинсы. Мел размазался и стал шире.

И вот тогда, в машине, под отцовский голос, она произнесла это про себя первый раз, ровно и по слогам, как учат таблицу умножения.

Нельзя.

Ему тридцать восемь. Он друг ее отца. Он единственный человек, за которого отец ручается в этом городе.

Три факта, и каждый сам по себе достаточен.

Она повторила еще раз, для верности, и стало почти легко.

Пикап свернул к кафе. У входа Марина уже вытаскивала на крыльцо доску с меню и махала им мокрой тряпкой. Отец загудел, Марина засмеялась.

Даша вышла, взяла первый ящик и понесла его внутрь.

Ящик был тяжелый, руки болели от струбцины, а в голове, помимо ее воли, крутилось одно.

Что завтра он придет с судками.