Глава 2. Правильная дочь

В понедельник Даша встала за кассу в семь утра и к обеду знала наизусть все двенадцать позиций завтрака.

Кафе называлось «Бакен» и стояло у самого спуска к пляжу, так что с восьми до одиннадцати в него заходили только свои: рыбаки, две продавщицы из палатки с кругами, участковый Гриша, который брал кофе и никогда не платил, потому что отец махал рукой.

Даша научилась махать рукой так же.

— Молодец, — сказал отец в среду, заглянув через ее плечо в кассовую ленту. — Марина за неделю столько не пробивает.

— Марина в зале.

— Марина везде.

Марина услышала из за стойки и засмеялась. Ей был тридцать один год, она носила рабочий фартук как платье и умела ставить тарелку на стол так, что человек сразу начинал есть.

Даша завела в телефоне заметку и назвала ее «лето».

Пункт первый: смены полные, без опозданий. Пункт второй: третий курс на пятерки. Пункт третий: тридцатого августа поезд.

Пункта четвертого не было. Она просто знала, что он есть.

В четверг Андрей принес судки.

Он пришел в самое пустое время, в половине третьего, когда в зале сидела одна женщина с ребенком. Поставил сумку на стойку, аккуратно, без стука.

— Помыл, — сказал он.

— Спасибо. Не надо было.

— Надо.

Даша убрала сумку под стойку и выпрямилась. Между ними была касса, витрина с пирожными и полтора метра лакированного дерева, и она сказала себе, что этого достаточно.

— Кофе?

— Если можно.

Она варила и чувствовала спиной, что он смотрит не на нее, а в окно, на затон. Так было даже хуже.

— Ватерлиния, — сказал он, когда она поставила чашку.

— Что?

— Ты спрашивала, где она гуляет. Возьми линейку и померь от кильватерной линии, а не от края листа. Ты от края мерила.

— Я больше не рисую.

Он поднял глаза. Секунды две смотрел.

— Ага, — сказал он.

Опять это «ага». Даша отвернулась к кофемашине и стала протирать сухую панель.

Он выпил кофе стоя, положил на стойку деньги и вышел. Деньги она потом весь вечер не могла заставить себя убрать в кассу и в итоге пробила из своих.

В пятницу отец послал ее на слип со счетом за стоянку.

— И скажи ему, что Гаврилов опять цену задрал. Пусть не платит, я сам поговорю.

Даша шла нарочно медленно и всю дорогу репетировала: отдать бумагу, передать слова, уйти. Три действия.

В эллинге пахло по другому, чем в прошлый раз, кислее. Синего катера уже не было, на его месте стояла яхта с зашкуренным бортом.

Андрей висел на стремянке у мачты. Он взял счет, прочитал, положил в карман.

— Папа сказал, вы не платите, он сам.

— Слышал.

— Вы не спрашиваете, сколько.

— Я знаю, сколько.

Даша повернулась уходить и зацепилась взглядом за стену.

Там, между ветошью и календарем, висел барометр в латунном корпусе. Стекло было мутное, стрелка стояла на «ясно».

Андрей спустился со стремянки, подошел и постучал по стеклу ногтем. Стрелка дернулась и упала на два деления.

— Он врет, — сказал Андрей. — Всегда на два вниз. Ему шестьдесят лет, он имеет право.

— И зачем он тогда?

— Чтобы помнить, что приборам верить нельзя. Погоду тут узнают носом. Когда с той стороны начинает тянуть железом, надо снимать людей с воды, а не смотреть на стрелку.

Он сказал это буднично, как говорят про мусор и хлеб.

В дальнем углу, под брезентом, что то стояло. Длинное, невысокое, на подставке. Из под брезента торчал кусок борта, выкрашенный в синий, и по синему шли белые буквы.

— А это что?

— Ял.

— Чей?

— Не продается.

Он отошел к верстаку, и это был конец разговора.

На верстаке лежала рация, старая, с прорезиненной антенной. Даша ее заметила, потому что рация вдруг зашипела и сказала мужским голосом что то про пятый буй.

— Шестнадцатый канал, — сказал Андрей, не оборачиваясь. — Он всегда включен. На нем не болтают. Если кто то на нем заговорил, значит, у него уже плохо.

— А если у меня будет плохо?

Он обернулся.

— Тогда нажимаешь и говоришь три раза «мэйдэй», потом где ты и сколько вас. Медленно. Люди в панике тараторят, и их никто не понимает.

— Я запомню.

— Не запомнишь. Никто не запоминает.

Даша вышла на солнце и обнаружила, что забыла передать слова про Гаврилова.

Впрочем, нет. Не забыла. Она их передала. Она просто не помнила как.

Гаврилов появился в кафе в субботу, вместе с сыном.

Сам Гаврилов был круглый, потный и очень довольный собой человек в мятой льняной рубашке, а сын был высокий, загорелый и в белых кроссовках, которые в этом городе смотрелись как костюм космонавта.

— Витя! — заорал Гаврилов от двери. — Дочку прячешь!

Отец вышел из кухни, вытирая руки, и они обнялись как люди, которые друг друга терпеть не могут двадцать лет и уже к этому привыкли.

— Стас, — сказал сын и протянул Даше руку через стойку. — Я вас видел на пирсе.

— Даша.

— Я знаю.

«Я знаю» в этом городе говорили все.

Стасу было двадцать четыре, он учился в Москве на юриста и приезжал сюда на два месяца, потому что отец держал стоянку и яхту и требовал присутствия. Он рассказал это сам, за пять минут, спокойно и без хвастовства, и Даше это неожиданно понравилось.

Отец смотрел на них от кухонной двери и улыбался так широко, что было слышно.

Вечером он сказал:

— Нормальный парень.

— Пап.

— Что «пап»? Я ничего не говорю. Я говорю: нормальный. Не то что тут ходит.

— Их отец у тебя землю просит.

— Землю он просит, а сын при чем. — Отец поскреб щетину. — Ты сходи с ним куда нибудь, тебе девятнадцать, ты в этом городе три недели просидишь за кассой и сойдешь с ума.

И вот тут Даша сделала то, что делала всегда.

Она сказала:

— Хорошо.

Это был ее способ. Проверенный, отработанный за девятнадцать лет: когда внутри становится опасно, надо взять то, что одобряют, и встать на это обеими ногами. Так она пошла на экономический. Так она бросила художку в четырнадцать. Так было тихо.

Со Стасом оказалось легко.

Он возил ее на отцовской моторке к мысу, где вода была зеленее, и рассказывал про Москву, и не лез, и умел молчать в правильных местах. Он был хороший. Это было самое обидное.

На третий раз, когда они сидели на камнях и ели абрикосы из пакета, он сказал:

— Слушай. Я тебе для чего?

Даша чуть не подавилась.

— В смысле?

— В прямом. — Стас бросил косточку в воду. — Ты со мной сидишь и все время смотришь на затон. Там что, интереснее?

— Там мастерская.

— Я в курсе, где мастерская. Наша яхта там стоит. — Он вытер руки о джинсы. — Я не обижаюсь, мне даже нормально. Просто ты не притворяйся, что тебе весело. У тебя лицо как на экзамене.

— Извини.

— Да не извиняйся ты. — Он помолчал. — Мой отец хочет участок твоего отца. Ты это знаешь?

— Знаю.

— И я на этом участке, по идее, должен строить гостиницу через три года. И я тебе честно скажу: я в этом не участвую, но и мешать не буду. Так что если ты со мной ходишь, чтобы твой папа был доволен, то ты не одна такая. Я тоже тут хожу, чтобы мой был доволен.

Даша посмотрела на него внимательно, первый раз за три вечера.

— Ты не такой глупый, как кроссовки.

— Кроссовки не мои, — сказал Стас. — Отцовские. Мне сорок третий, ему сорок четвертый, я в них хожу как утка.

Она засмеялась, и стало легче, и на обратном пути она даже подумала, что план работает.

План перестал работать во вторник.

Марина принесла на кухню противень с пирогом и стала резать его на квадраты, и Даша, проходя мимо, сказала машинально:

— С капустой?

— С рыбой. — Марина не подняла глаз. — Он капусту не ест.

— Кто?

Марина выложила восемь квадратов в контейнер, а девятый, кривой, оставила на доске.

— Ты умная девочка, — сказала она. — Не надо со мной так.

Даша молчала.

— Я ему ношу семь лет, — сказала Марина ровно, продолжая резать. — Не потому, что дура. Потому что он один живет и жрет всухомятку. Он берет, говорит спасибо, отдает контейнер чистым. Все.

— Марин, я...

— Ты ничего. Ты приехала. — Она наконец посмотрела. Глаза были обыкновенные, усталые, без злости. — Я в очереди стою честно, Даш. Семь лет. Я не лезу, не звоню, не реву. И знаешь что? Мне даже не обидно, что он на меня не смотрит. Мне обидно, что он вообще ни на кого не смотрит, а тут вдруг.

— Он на меня не смотрит.

— Ага, — сказала Марина, и это прозвучало точно как у него.

Она закрыла контейнер крышкой, прижала углы.

— И потом, там все равно нечего ловить. У него в городе кто то есть.

Даша поставила чашку. Аккуратно, чтобы не звякнуло.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что он каждый третий четверг с шести утра уезжает. Восемь лет подряд. В любую погоду, хоть заказ горит, хоть клиент орет. Три года назад у него мать хоронили в среду, так он в четверг все равно уехал. — Марина усмехнулась. — Это не работа, Даша. Работу не любят так ровно.

Она вытерла нож.

— Так что мы с тобой в одной очереди, и очередь эта никуда не идет.

Даша ушла в подсобку и села на ящик с бутылками.

В голове стало странно чисто.

Она поняла, что это как раз то, что нужно. Не уговоры, не список в телефоне, не Стас с его абрикосами. Факт. Живой, конкретный, с лицом. Увидеть его один раз, и все закончится само, потому что глупость лечится не запретом, а зрелищем.

Третий четверг был послезавтра.

В четверг Даша встала в половине шестого.

Она сказала отцу, что едет в райцентр за формой для официанток и что вернется вечером, и отец даже обрадовался, потому что форму он собирался заказывать сам и три недели откладывал.

Автобус отходил в шесть двадцать. Даша села на предпоследнее сиденье, надела капюшон и стала смотреть в окно.

Серый пикап Андрея обогнал автобус на двенадцатом километре.

Дальше было просто. В райцентре одна автостанция, одна длинная улица и все повороты видно. Она вышла, увидела пикап на парковке у аптеки, отошла в тень козырька и стала ждать.

Он появился через десять минут. Без рабочей рубашки, в чистой светлой, с пакетом в руке. Даша впервые видела его не в мастерской и растерялась: он оказался выше, чем она помнила.

Андрей перешел дорогу и пошел вверх по улице, мимо школы, мимо военкомата, свернул в переулок.

Даша шла в тридцати шагах, держась за чужими спинами, и повторяла про себя, как заклинание: посмотрю и уеду. Посмотрю и уеду. Посмотрю и все.

В конце переулка стоял длинный двухэтажный корпус за бетонным забором, покрашенный в желтый. Ворота были открыты. У ворот на щите висела табличка, и Даша прочитала ее два раза, прежде чем поняла слова, потому что мозг отказывался их складывать.

Андрей прошел мимо охраны, кивнув, как кивают знакомым, и скрылся в дверях.

Даша осталась стоять у забора.

Она простояла сорок минут. Солнце поднялось выше, тень ушла, спина стала мокрой. Дважды она разворачивалась и шла к автостанции и дважды возвращалась.

В двадцать минут десятого он вышел.

Он вышел не один.

Он шел медленно, спиной вперед, придерживая створку двери, а потом развернулся, и Даша увидела, что он катит перед собой кресло.

В кресле сидела женщина.

Ей было лет тридцать пять. Светлые волосы коротко острижены, на коленях, несмотря на жару, лежал плед. Она смотрела прямо перед собой и не шевелилась.

Андрей вывез кресло на площадку под липами, поставил, поправил тормоз ногой. Присел на корточки. Подтянул плед выше, разгладил складку на ее колене ладонью, медленно, дважды.

Достал из пакета расческу и стал причесывать ее, придерживая затылок, как придерживают голову ребенку.

Потом наклонился и поцеловал ее в висок.

Так, как целуют только своих.

Он что то сказал ей, негромко, но в пустом дворе слова долетели до забора отчетливо, все до единого.

— Лена. Смотри, какое сегодня солнце.