Глава 2. Все можно уладить

В половине двенадцатого ночи Рита гладила его рубашки.

Она вынула их из машинки еще днем, они успели пересохнуть, и приходилось брызгать водой из бутылки с дырявой крышкой. Голубая, белая, серая в тонкую полоску. Воротник, кокетка, рукав, манжета. Одиннадцать лет одна и та же последовательность.

Кирилл вошел в четверть первого. Постоял в дверях кухни, глядя на доску.

— Рит.

— Сейчас, — сказала она. — Манжету дожму.

Он сел. Он был в том свитере, который она ему выбрала в феврале, и от этого делалось совсем невыносимо.

— Не надо гладить, — сказал он.

— Тебе завтра на площадку.

— Рита.

Она поставила утюг на пятку. Пар зашипел и стих.

— Я сегодня двенадцать минут держала одиннадцать и шесть, — сказала она. — Инна Львовна сказала, такого не было пять лет.

— Я знаю. Я видел цифры в девять двадцать.

— Ты видел цифры.

Он потер лицо ладонями. У него было усталое живое лицо человека, который последние двадцать лет спит по пять часов, и она знала это лицо лучше своего.

— Я не буду оправдываться, — сказал Кирилл. — Это было. Это есть.

— Долго?

— С марта.

— С марта, — повторила Рита и зачем-то посмотрела на календарь на холодильнике, будто там могло быть написано что-то полезное.

— Ты хочешь подробностей?

— Я хочу понять, в какой день ты решил, что можно.

Он молчал секунд десять.

— В тот день, когда ты пришла в четыре утра со съемок в Сочи, легла и сказала: не трогай меня, я в семь в эфире, — сказал он. — Не в тот день, конечно. Просто я его запомнил.

— Это была работа.

— Одиннадцать лет была работа. Ты ложишься в девять, встаешь в четыре. Мы с тобой не ужинали вдвоем без повода... я не помню, Рит. Я правда не помню.

— И поэтому надо было спать с девочкой, которую я привела?

— Нет, — сказал он спокойно. — Поэтому не надо было. А я стал.

Рита взяла рубашку с доски и повесила ее на спинку стула. Сложила рукав. Разгладила ладонью складку, которой там не было.

Вот сейчас, подумала она. Сейчас надо сделать то, что я умею.

Она умела улаживать. Она улаживала горящие сковородки в прямом эфире, пьяных гостей, обиженных министров, Славу, который трижды за одиннадцать лет собирался уходить. Она никогда не била посуду. Она находила способ, при котором утром все выходят в семь ноль ноль и улыбаются.

— Хорошо, — сказала Рита. — Давай так. Ее убирают из кадра. Не с канала, я не зверь. В дневной эфир, в интервью, куда хочешь. Три месяца тишины, потом мы вместе идем на какое-нибудь дурацкое мероприятие, ты держишь меня за руку, все выдыхают. Люди забывают за полгода. Я знаю индустрию, они забывают быстрее.

Кирилл смотрел на нее.

— Ты сейчас торгуешься.

— Я предлагаю решение.

— Ты предлагаешь эфирную схему, Рит. Как с сырниками, которые горят.

— А что мне предложить? — она услышала свой голос и удивилась, какой он ровный. — Заплакать? Я одиннадцать лет учусь не плакать при включенной камере. Знаешь, сколько на это уходит?

Он опустил глаза.

— Двенадцатого будет одиннадцать лет, — сказала она.

— Я помню.

— Ты помнишь.

— Я всегда помнил. Ты фамилию мою два года не брала, я и это помню.

Рита села напротив. Между ними стояла сахарница, которую они купили в Суздале на третью годовщину, у нее была отбита ручка.

— Мне сорок четыре, — сказал Кирилл. — Я не хочу больше жить в сетке вещания. Я хочу приходить домой и чтобы дома был человек, а не эфирная справка. Я семь лет говорил про ребенка, и семь лет ты говорила: после сезона.

— Это неправда.

— Это правда, и ты знаешь.

Она знала. В этом и была вся мерзость: он говорил правду, только не всю, и правдой прикрывал остальное, и оттого правда становилась хуже вранья.

— Кто поставил Лапина в сетку? — спросила она.

Пауза была на полсекунды длиннее нужного.

— Оля.

— Оля не ставит гостей на восемь двадцать. Оля даже кофе себе не ставит без согласования.

— Рит, я не сидел в аппаратной.

— Я не спрашивала, где ты сидел.

Он встал, прошел к окну, постоял.

— Я съеду в пятницу. Возьму вещи и ноутбук. Квартира твоя, я ничего не буду делить, — он сказал это быстро, как заготовленное. — И вот еще. Твоей маме двадцатого к хирургу. Я помню, что там сверх квоты. Я закрою.

Рита очень аккуратно поставила утюг в угол доски.

— Нет.

— Рит, это не покупка. Это Нина Петровна. Она мне двенадцать лет пирожки в контейнерах передавала.

— Именно поэтому нет.

Он посмотрел на нее с чем-то похожим на уважение, и это было самое обидное за весь день.

Утром в четверг она отработала эфир. Полоса, погода, пробки, гость из фонда бездомных животных, щенок, который написал Славе на брюки.

Алиса сидела на своем краю дивана и была очень бледная. Плед она принесла свой, новый, из магазина, с этикеткой, которую забыли срезать.

Рита ни разу на нее не посмотрела. Это тоже была работа.

Доля за четверг вышла двенадцать и одна.

В двенадцать ноль ноль Рита сидела в кабинете Инны Львовны на четвертом этаже, где вместо окна была стена с мониторами, и на всех шел эфир.

— Кофе? — спросила Инна Львовна.

— Воду.

Директор вещания налила ей воды сама, из графина, и это означало разговор всерьез.

— Не буду вас жалеть, — сказала Инна Львовна. — Вас сегодня жалеют четыре миллиона человек, у меня получится хуже.

— Спасибо.

— Смотрите сюда, — она развернула к Рите планшет. Кривая. Пять лет вниз, вниз, вниз, и в среду резкий зуб вверх. — Это ваши двенадцать минут. Дальше два варианта. Первый: мы делаем вид, что ничего не было, кривая через две недели ложится обратно, а в декабре я закрываю программу. Не пугаю, просто говорю вслух. Второй вариант вот.

Она положила на стол папку. Сверху лежал договор.

"Дорохова Маргарита Ивановна", было напечатано на первой странице.

Рита читала внимательно, как читают все, что подписывают. Ставка втрое. Премия за долю. Сезон восемнадцать выпусков в новом формате, "личная история ведущей как сквозная линия".

Пункт четыре два.

"Ведущая обязуется в рамках драматургии сезона поддерживать в эфире образ, согласованный с продюсерской группой, включая линию семейного конфликта, и не опровергать публично обстоятельства, составляющие драматургию."

— Играть обманутую жену, — сказала Рита.

— Да, — сказала Инна Львовна. — Именно это тут написано, я не буду делать вид, что тут написано другое.

— В прямом эфире. Про себя.

— В прямом эфире. Про себя.

Рита посмотрела на цифру внизу страницы. Она посчитала быстро, как считала всегда: операция мамы, эндопротез, четыреста двадцать сверх квоты, потому что живой очереди на квоту полтора года. Плюс сиделка на первые два месяца. Плюс однушка поближе, чтобы не мотаться в область по четыре часа.

Цифра закрывала все и оставляла еще.

— Инна Львовна, — сказала она. — Давайте иначе. Я верну "Письма в семь утра".

— Что?

— Мою рубрику. Настоящие письма от людей, бумажные, десять минут в конце. Ее закрыли пять лет назад, и ровно с тех пор кривая и падает, вы же сами показали.

Инна Львовна улыбнулась почти ласково.

— Маргарита. Письма не дают цифр. Цифры дает боль. Ваши двенадцать минут дали одиннадцать и шесть не потому, что вы хорошо работали, а потому, что вам было больно, и это было видно.

— То есть вы предлагаете мне продавать это восемнадцать раз.

— Я предлагаю вам единственную возможность, которая у вас сейчас есть, — Инна Львовна убрала планшет. — И еще. "Малышок" сегодня утром снял свои размещения. Детское питание не хочет стоять рядом со скандалом. Так что деньги эти не с неба, я их вырываю.

— Я подумаю.

— До завтрашнего утра. В пятницу в одиннадцать анонс сезона.

В пятницу двенадцатого, подумала Рита. Ну конечно.

Она спустилась в гримерку. Тома ушла обедать, свет был выключен, и лампы вокруг зеркала не горели.

Алиса стояла у двери. В пальто, с сумкой через плечо.

— Я на две минуты, — сказала она.

— Заходи.

Девочка села на край стула, боком, как садятся, чтобы сразу встать. Достала из кармана жестяную коробочку и положила на столик, чтобы освободить руки.

Коробочка была та же. Мятные, из Праги, две штуки в комплекте.

Рита смотрела на нее и молчала.

— Я не буду просить прощения, — сказала Алиса. — Это будет вранье, я не так себя чувствую.

— А как ты себя чувствуешь?

— Как будто меня использовали дважды, и второй раз больнее.

— Бедная девочка.

— Не надо, — Алиса подняла глаза. — Я знаю, что виновата, и я это унесу. Но ты послушай. На первой планерке, когда меня взяли, мне сказали при всех: Алиса, твоя задача через год сесть на середину дивана. Я тогда подумала, что это шутка. Мне было двадцать три.

— Кто сказал?

— Не важно.

— Важно.

Алиса помотала головой.

— Меня в среду не предупредили, — сказала она. — Про Лапина. Я узнала вместе с тобой. Я сидела и улыбалась, как ты меня учила, и думала, что сейчас умру.

— Ты хорошо улыбалась.

— У меня хороший педагог, — Алиса встала. Ее качнуло, она взялась за спинку стула. — Прости, меня по утрам мутит. Отравилась, наверное.

Она пошла к двери и остановилась.

— Рита. Ты правда думаешь, что нашла меня сама?

— Что?

— Плед я тебе верну постиранным, — сказала Алиса и вышла.

Рита сидела в темной гримерке, пока не заболели плечи.

Потом встала и начала складывать вещи в сумку, потому что руки требовали дела. Крем, салфетки, запасные колготки, зарядка. Ушной монитор, ее личный, с силиконовым вкладышем по слепку, лежал у зеркала со вчера.

Она машинально вставила его в ухо, чтобы не мять провод, и в наушнике щелкнуло.

Гоша опять не закрыл служебный канал. Он не закрывал его года три, за это на планерках ругались, а потом перестали.

В аппаратной разговаривали двое.

— ...она попросила сутки, — сказала Инна Львовна. — Значит, подпишет. Не люблю, когда у людей есть сутки, но эта подпишет.

— Подпишет, — сказал Кирилл.

Рита не пошевелилась.

— Уверен?

— У нее мать. Двадцатого хирург, эндопротез, четыреста двадцать сверх квоты. Живая очередь полтора года, я узнавал.

— Ты хорошо подготовился.

— Я одиннадцать лет с ней живу.

Пауза. Звук, с которым отодвигают стакан.

— Тогда по финалу, — сказала Инна Львовна. — Как договаривались. Восемнадцатый выпуск, она уходит сама, в кадре. Со слезами. Красиво уходит, с достоинством, чтобы жалели. Дальше диван берет ваша девочка.

— Алиса потянет.

— Два часа прямого эфира это не диван, Кирилл.

— Я ее год натаскивал.

Год, подумала Рита. Год назад я вытащила ее резюме из стопки. Оно лежало сверху.

— Одного не пойму, — сказала Инна Львовна. — Зачем было в эфире? Могли по-тихому. Заявление, комментарий, два дня шума.

— По-тихому доля девять и два, — сказал Кирилл.

В гримерке пахло лаком и мятой. Рита сидела перед темным зеркалом и видела в нем женщину с очень ровным, очень спокойным лицом.

Она нашла в телефоне диктофон и нажала красный круг.

Разговор в наушнике продолжался еще четыре минуты.