Глава 1. Смотри в камеру

В пять сорок гримерка пахла лаком и вчерашним кофе. Рита сидела с закрытыми глазами и считала про себя до ста, пока Тома водила кистью по ее скулам.

– Не дыши, – сказала Тома. – Ты опять не спала.

– Спала. Четыре часа.

– Это называется полежала.

Рита открыла глаза. В зеркале, обведенном лампами, сидела женщина тридцати восьми лет с ровным спокойным лицом. Лицо было рабочим инструментом, как у пианиста руки, и она следила за ним внимательнее, чем за собой.

На столике стояла жестяная коробочка мятных леденцов. Кирилл привозил такие из Праги, всегда по две штуки, и всегда говорил одно и то же: чтобы голос был холодный. Рита положила леденец под язык.

Телефон дернулся экраном вверх.

"Монтаж до утра. Не жди. К."

Двенадцатого сентября будет одиннадцать лет, как они расписались. Девять дней. Она успела подумать, что надо заказать столик, и сразу за этим подумала, что заказывать придется ей.

В дверь заглянула Оля, шеф-редактор, с планшетом у груди.

– Рит, семь минут. Подводку к гостю я переписала, глянь в суфлере.

– Что за гость?

– Лапин. Медиакритик. Легкий, смешной, про индустрию.

– Тот, который в телеграме всех топит?

– Он теперь на светлой стороне, – Оля улыбнулась и пропала.

Тома сдернула с нее пеньюар, пристегнула передатчик к поясу, провела проводок под воротник.

– Микрофон живой, – сказала она. – Помни, он слышит все. В прошлом году Пименов в туалете пел, аппаратная лежала.

– Я помню.

– Ты никогда не помнишь. Ты его выключать забываешь.

В студии было холодно, как всегда. Кондиционер гнали на полную, чтобы не блестели лбы, и первые двадцать минут ведущие сидели с ледяными пальцами.

Слава Пименов уже устроился в своем углу дивана, листал распечатку и шевелил губами. Одиннадцать лет одно и то же: Слава учил подводки вслух, как первоклассник.

Алиса Ким сидела с краю, поджав ноги, и держала бутылку воды. Перед ней стыл нетронутый капучино.

– Ты его вообще пить будешь? – спросила Рита.

– Не хочется.

– Год назад ты три эспрессо подряд глотала и говорила, что иначе не человек.

– Я взрослею, – Алиса улыбнулась одними губами.

Рита наклонилась и поправила ей микрофон, который сполз к плечу. Пальцы у девочки были ледяные.

– Замерзла?

– Немножко.

Рита стянула со спинки свой плед и бросила ей на колени. Плед был ее, личный, семь лет в студии, с катышками на углу. Алиса накрылась и сказала спасибо так тихо, что Рита не расслышала, а переспрашивать не стала.

Год назад она сама вытащила это резюме из стопки. Оно лежало сверху, и Рита еще подумала, что жизнь иногда кладет нужное сверху. Двадцать три года, региональный канал, дикция как из учебника, глаза, в которые смотришь и веришь. Рита пробила ей стажировку, потом эфир по субботам, потом диван.

– Всем тишина, – сказал в наушнике режиссер Гоша. – Пятнадцать секунд.

Заиграла заставка, та самая, которую не меняли шесть лет, потому что зритель к ней привык, а привычка это единственное, что у утреннего эфира есть.

– Доброе утро. Семь ноль ноль, в эфире "Утро в семь", меня зовут Рита Дорохова.

– И Слава Пименов. Сегодня четвертое сентября, среда, и за окном плюс тринадцать.

Дальше пошла работа. Погода по регионам. Гость из министерства, который говорил слово "механизм" одиннадцать раз, Рита считала. Рубрика про школьные поборы. Кулинар с сырниками, у которого горела сковородка, и Рита две минуты держала эфир на одной шутке, пока Гоша орал в наушник пожарным.

Она любила это. Она любила это одиннадцать лет и не собиралась стесняться.

В восемь двадцать в кадр сел Лапин. Крупный, в свитере с оленями, с лицом человека, который знает про вас больше, чем вы сами.

– Юрий, вы разбираете медиа как хирург, – прочитала Рита с суфлера. – Что нас удивило на этой неделе?

Лапин заговорил про новые шоу, про то, что у всех рейтинги валятся, а виноват почему-то зритель. Он был смешной. Слава хохотал, и в аппаратной, наверное, тоже.

– И главное блюдо недели, – Лапин развернулся к камере, и его голос стал уютным, домашним. – Известный продюсер, чье имя знает вся страна. И молодая соведущая одного очень утреннего шоу. Знают про это уже все, а вслух никто. А чего молчать, люди взрослые.

Пауза была короткая. Рита успела за нее удивиться, при чем тут они.

– Уточним для зрителя, – сказал Лапин ласково. – Этот человек продюсирует программу, которую вы прямо сейчас смотрите.

Тишина в студии имеет вес. Она наваливается на плечи, как чужое пальто.

Рита увидела, как Слава опустил глаза в стол и стал очень внимательно изучать свою распечатку. Как оператор Дима на второй камере отвернул лицо от глазка. Как Оля за стеклом аппаратной прижала ко рту костяшки пальцев.

Они все знали. Не сейчас, не с этой секунды. Давно.

– Рита, камера три, – сказал Гоша в наушник ровным голосом, каким читают прогноз. – Смотри в камеру. Не отводи глаза.

И она посмотрела.

Красный огонек на третьей камере. За ним стекло, за стеклом человек, за человеком провод, за проводом четыре миллиона квартир, где сейчас чистят зубы, ищут второй носок и не выключают телевизор, чтобы не было тихо.

– То есть, – услышала Рита свой голос, – вы предлагаете нам обсуждать чужие спальни в прайме?

– Я предлагаю называть вещи именами, – обрадовался Лапин. – Мы же взрослая страна.

– Мы страна, которая в семь утра хочет знать про погоду.

Аппаратная молчала. Значит, ей разрешали.

Краем глаза она видела Алису. Девочка сидела очень прямо, под пледом, и улыбалась в кадр той самой улыбкой, которой Рита ее научила на третьей неделе: не зубы, а глаза, и подбородок чуть вниз.

Пальцы у нее были белые на горлышке бутылки.

Слава попробовал свернуть. Начал про то, что у нас в стране главное шоу это ЖКХ.

– Не сворачивай, – сказал Гоша в наушник. – Держим. Держим, ребята.

И Рита поняла все окончательно.

Не Лапин это притащил. Лапин был исполнителем. Подводку переписали в последний момент, гостя поставили в сетку вчера, а плед она сама, своими руками, положила девочке на колени.

Внутри стало очень чисто и очень пусто, как в студии в понедельник до включения света.

Она повернулась к Лапину и спросила первой, потому что пауза страшнее любого вопроса:

– И как вы думаете, Юрий, это надолго?

Лапин моргнул. Он приготовился к слезам или к скандалу, а получил интонацию, которой спрашивают про курс доллара.

– Ну... В нашей индустрии ничего не бывает надолго.

– Вот и я так думаю, – сказала Рита. – Спасибо, что зашли.

В наушнике кто-то шумно выдохнул.

Дальше было еще двадцать минут. Врач про иммунитет. Письмо от зрительницы про садик, две минуты, дежурная теплота.

Когда-то на этом месте стояла рубрика "Письма в семь утра". Рита придумала ее сама на второй год, они разбирали настоящие письма, настоящие бумажные конверты, и однажды после эфира женщине из Волхова собрали на протез всем городом. Рубрику закрыли пять лет назад. Письма не давали цифр.

В восемь сорок семь Рита прочитала прогноз на завтра.

– Завтра без осадков, местами туман, днем до пятнадцати. Берегите себя.

– Спасибо всем, – сказал Гоша в наушник, и голос у него был чужой. – Отбой.

Свет в студии переключили на дежурный, и все стало на два тона беднее.

Никто к ней не подошел. Дима снял наушники и вышел с камеры первым, будто ему горело. Оля за стеклом смотрела в монитор с очень прямой спиной.

Слава встал, потоптался.

– Рит.

– Слава.

– Я хотел тебе сказать. Честно. Каждое утро хотел, – он потер лоб. – И каждое утро думал: сегодня не буду портить эфир.

– Три месяца?

– Пять, – сказал Слава и ушел.

В коридоре Тома молча взяла ее за локоть и щелкнула передатчиком на поясе.

– Микрофон, – сказала она. – Ты опять его не выключила. Все девять минут, пока вы там сидели, аппаратная слушала, как ты дышишь.

Рита посмотрела на свой пояс. Черная коробочка, зеленый огонек.

Она подумала, что это забавно: одиннадцать лет ее слушают даже тогда, когда она молчит.

У лифта ее ждала Инна Львовна, директор вещания. В синем костюме, с телефоном экраном вниз, как всегда.

– Маргарита.

– Инна Львовна.

– Двенадцать минут вы держали долю одиннадцать и шесть, – сказала Инна Львовна. – Одиннадцать и шесть у нас не было пять лет. Провал на восемь двадцать две отсутствует. Люди не переключились. Люди прибавили.

Она сказала это не злорадно и не сочувственно. Она сказала это как врач называет температуру.

– Мне зайти? – спросила Рита.

– Не сегодня, – Инна Львовна впервые посмотрела ей в лицо. – Сегодня езжайте домой. Завтра в двенадцать. И, Маргарита. Вы очень хорошо работали.

Двери лифта закрылись раньше, чем Рита нашла, что ответить.

В гримерке она села, взяла телефон и повернула его экраном вверх.

Двести девять сообщений. Скриншоты. "Ты видела?" от однокурсницы, с которой не говорила семь лет. "Держись, родная" от женщины, чье имя она не вспомнила. Ссылка на клип, где ее лицо крупно, и подпись: смотрите на секунду двенадцать.

Один пропущенный от Кирилла. В восемь тридцать одну. То есть он смотрел.

И одно сообщение, в девять ноль четыре:

"Это не то, что ты думаешь. Дома поговорим."

Рита сняла грим сама, хотя Тома предлагала. Салфетка за салфеткой, слой за слоем, и под всем этим оказалось обычное лицо, с сеточкой у глаз и с пятном на скуле, куда попала кисть.

Телефон зазвонил, когда она уже сидела в машине на парковке.

– Мам.

– Ритуся, – сказала мама. – Я включила, а там реклама, и я думала, все проспала.

– Ты все посмотрела?

– Все, все. Ты в этом сером хорошо, только не сутулься, я тебе говорила. А что за девочка рядом сидит, хорошенькая такая? Ты бы ей сказала, чтоб спину держала. Молодая, а сидит как старушка.

Рита смотрела на бетонную стену перед капотом.

– Скажу.

– И еще, Ритусь. Мне двадцатого к хирургу, помнишь? Он сказал, если тянуть, потом только с железкой ходить. Ты не приедешь? Я одна не разберусь, они там все быстро говорят.

– Приеду.

– Ну вот и хорошо, – обрадовалась мама. – А то я думала, ты занята.

Рита положила телефон на соседнее сиденье.

Потом достала из бардачка вторую коробочку леденцов, ту, что всегда лежала про запас, и держала ее в руке, пока металл не стал теплым.

Она включила дворники.

Дождя не было. Завтра тоже обещали без осадков.