Глава 3. Тринадцатое июня

Настя вышла из ванной с чеком в руке и молча положила его на кухонный стол, лицом вверх.

Артем посмотрел.

Он не стал делать вид, что не понимает. Не спросил, что это. Он просто сел, аккуратно, придерживая правую руку левой, и стал смотреть на бумажку так, будто она была тяжелая.

– Одиннадцатого я приехал, – сказал он.

– Говори.

– На фуре из Ростова. Водителя звали Игорь, он вез арматуру, взял меня за две тысячи и всю дорогу рассказывал про дачу.

– Дальше.

– Я поднялся к тебе в тот же вечер. Часов в девять.

Настя стояла у окна, спиной к нему.

– В квартире работал перфоратор, – сказал Артем. – И пахло краской. У вас были открыты окна, я слышал мужской голос и твой. Ты смеялась и говорила, чтобы он не сверлил дальше десяти, соседи.

Она помнила. Слава вешал карниз. Он неделю обещал и все не мог, а потом приехал с суток и полез в десятом часу, и она стояла внизу и держала стремянку.

– Я простоял на площадке минут сорок, – сказал Артем. – Потом спустился.

– Почему не позвонил.

– Не знаю.

– Не ври мне хоть сейчас.

– Я не знал, кто он, – сказал Артем. – Брат, сосед, мастер. Я семь лет шел на одну мысль. Я мог зайти и узнать, что она неправильная. Пока я стоял на площадке, она была еще правильная.

Настя закрыла глаза.

– На следующий день я пришел на терминал, – сказал он. – Встал у забора со стороны стоянки, там сетка. Ты вышла к третьему причалу в каске и в оранжевом жилете, у тебя была папка, и ты считала. Ты всегда губами шевелишь, когда считаешь. Я стоял, наверное, час.

– Кто тебе сказал про свадьбу.

– Женщина во дворе. Полная, в халате, она у баков по телефону разговаривала.

Рита.

Рита из девятнадцатой, которая три месяца ждет мужа с балкера и не умеет молчать ни секунды.

– Я спросил, тут ли живет Ветрова Анастасия, – сказал Артем. – Она мне рассказала все. И что муж фельдшер, и что мать после инсульта, и что завтра расписываются, и во сколько, и что платье не белое, потому что во второй раз белое не носят.

Настя обернулась.

– Ты был там.

– Был.

– Где.

– На остановке напротив. Через дорогу. Там киоск с мороженым, и я стоял за ним.

– Врешь.

– Платье было серое с голубым, – сказал Артем. – И туфли ты несла в пакете, а надела на ступеньках. Потому что асфальт был мокрый, ночью лило.

Настя села. Точнее, у нее просто перестали держать ноги, и она села на табурет, тот самый, у стены.

Туфли она действительно несла в пакете. Об этом не знал никто, кроме Оксаны, которая тогда шла рядом и держала зонт.

– Дальше, – сказала она.

– Дальше я пошел на автовокзал.

– Пешком?

– Пешком. Сорок минут.

Он говорил ровно, без пауз, как читают вслух чужое.

– Билет до Волгограда две тысячи девятьсот сорок. Рейс в девятнадцать десять, восемнадцать часов с пересадкой в Сальске. У меня было четыре сто, я до этого месяц разгружал в Ростове на овощном.

– Почему Волгоград.

– Мне в хостеле мужик сказал, что там на базе берут любого и документы не смотрят. Так и оказалось. Четыре месяца. Арбузы, потом капуста, потом картошка. Жил в вагончике вчетвером, платили налом, тысяча двести за ночь.

– Ты копил.

– Копил. Сорок шесть тысяч. Там был человек, он обещал сделать настоящий, российский, за шестьдесят.

Настя смотрела на его правую руку, лежащую на колене ладонью вверх.

– И что случилось.

– В конце сентября палец почернел, – сказал Артем. – Сначала ноготь, потом подушечка. Поднялась температура, я три дня пролежал в вагончике, и мужики сказали, чтобы я уходил, потому что от меня пахнет.

Он поднял глаза.

– Я понял, что умру, Насть. И понял, что не могу так. Мне надо было один раз посмотреть.

– Билет обратно откуда взял.

– Отдал сорок шесть тысяч, чтобы меня довезли, – сказал он. – Не спрашивай, кому.

В кухне капал кран. Настя слушала, как он капает, и считала. Двадцать три. Двадцать четыре.

– Значит, так, – сказала она наконец, и голос у нее был чужой, ровный, рабочий, каким она разговаривала по рации с крановщиком. – Ты стоял через дорогу и смотрел, как я выхожу замуж. Потом уехал за тысячу километров. И вернулся, только когда у тебя стала отваливаться рука.

Артем молчал.

– Скажи, что это неправда.

– Это правда, – сказал он.

Она ждала оправдания. Он не стал.

– Если бы рука не пошла, ты бы про меня никогда не узнала, – сказал Артем. – Я так и решил тогда, на остановке. Что она дошла. Что хоть кто-то из нас дошел.

Настя встала, взяла чек со стола и порвала его на четыре части, и еще на четыре, и высыпала в мойку.

Потом открыла воду и долго смотрела, как размокает бумага.

Слава вернулся в воскресенье к полуночи, пахнущий бензином и чужим домом, и рассказывал про концерт, про то, что Ксюха играла третьей и сбилась, и что бывшая теща не пустила его дальше порога. Настя кивала и грела ему котлеты. Артем к тому времени уже два часа как ушел в хостел, и на кухне выветрилось.

Ночью она лежала с открытыми глазами и считала.

Тридцать две четыреста двадцатого. Люде десять восемьсот. Маме таблетки три семьсот. На карте сорок одна двести.

К четырем утра она уже знала, что сделает, и от этого стало спокойно, как бывает спокойно, когда наконец решаешь не спорить с течением.

Роберт Суренович Гарибян принимал в Краснодаре, на Гимназической, в конторе с железной дверью и запахом старой бумаги. Ирина Львовна дала телефон и сказала: он дорогой, но он единственный, кто такое вел.

Автобус уходил в семь десять. Билет шестьсот двадцать в одну сторону, сто пятьдесят два километра, три часа, потому что под Абинском ремонт и стоят.

Настя взяла отгул за свой счет. Гурген Ашотович посмотрел на нее поверх очков и подписал, ничего не спросив, и она поняла, что на терминале уже все знают.

Артем поехал с ней. В здание ему было нельзя, и он остался в сквере напротив, на лавке, под моросью, в новом свитере и старой куртке с разодранной подкладкой.

– Иди в кафе, – сказала Настя. – Вон, «Сдоба». Я тебе на телефон закинула.

– Я тут посижу.

– Там четыре часа, Артем.

– Я сидел и дольше, – сказал он.

Гарибян слушал двадцать минут и ни разу не поднял бровь.

– Ясно, – сказал он потом. – Установление личности плюс отмена решения. Два процесса, идут внахлест. Дактилоскопия у нас есть, он моряк, у него в пароходстве личное дело и медкомиссия, отпечатки должны быть. Свидетели нужны минимум трое, не родственники. Экспертиза за ваш счет.

– Сколько.

– Аванс двадцать пять. Дальше по этапам. Всего тысяч сто, если без сюрпризов.

Настя достала конверт.

Конверт был белый, из банка, она хранила в нем то, что откладывала с двух смен. Тридцать две тысячи четыреста лежали в нем отдельно, свернутые пополам, и она их отсчитывала каждый месяц с апреля позапрошлого года.

Она отсчитала двадцать пять и положила на стол.

Двадцатое было послезавтра.

– Теперь неприятное, – сказал Гарибян, убирая деньги в ящик и выписывая квитанцию. – Вы ему никто, значит, доверенности от вас не будет. Платите вы, подписывает он.

– Хорошо.

– И второе. Как только он появится в системе, им займется следствие. Обязательно. И первый вопрос будет не про семь лет. Первый вопрос будет: где вы взяли паспорт гражданина Молдовы на имя Андрея Лунгу.

Настя молчала.

– А второй вопрос, – сказал Гарибян, – жив ли Андрей Лунгу.

Он посмотрел на нее без всякого выражения.

– Вы понимаете, что я вам сейчас сказал?

– Понимаю.

– Не уверен, – сказал Гарибян. – Ну ладно. Зовите его, пусть подписывает. Из здания я его выведу через второй выход, там нет камеры.

Артем сидел на лавке, и с козырька куртки текло.

Ручку он взял левой. Долго примерялся, будто она была тяжелая, потом вывел на строчке крупно и криво, как первоклассник: Ветров А. С.

И посмотрел на свою фамилию.

Семь лет он ее не писал.

Телефон дернулся в кармане у Насти, когда они уже спускались.

Слава: «ты где?»

Она стояла на лестнице, между вторым и первым, и держалась за перила, и печатала одним пальцем.

«У мамы».

Отправила.

И вот это было все. Не деньги, не подпись, не бумага. Три буквы, которые она набрала за полторы секунды на лестнице в чужом городе.

Обратный автобус уходил в восемнадцать сорок.

Артем уснул через двадцать минут, на выезде, привалившись к стеклу. Правая рука лежала между ними на подлокотнике, ладонью вверх, и пальцы были совсем белые.

Настя накрыла их своей ладонью.

Просто чтобы согреть. Она так себе и сказала: просто чтобы согреть.

И не убрала руку до самого Абинска, и потом до Крымска, и потом до самого поворота на объездную, где начинались огни порта, и краны стояли в темноте с красными точками наверху, и один шел, значит, работали, значит, у Оксаны сегодня ночная.

В Новороссийск приехали в двадцать один сорок.

У хостела горела вывеска, и в окне за стойкой Жанна смотрела свой сериал.

– О, – сказала она, увидев их. – А к вам приходили.

Настя остановилась в дверях.

– Участковый был, – сказала Жанна. – В два часа. Спрашивал Лунгу Андрея Викторовича. Я говорю, вот регистрация, все по правилам. Он бумажку оставил, велел в понедельник с документом явиться. Вот, я в ячейку положила.

Артем взял повестку и сложил ее вчетверо, не читая.

– И еще один был, – сказала Жанна.

– Кто?

– Не участковый. Мужчина. Часов в шесть. Хромает и рука в перчатке, хотя тепло. Спрашивал, живет ли тут человек со шрамом через ладонь. Я говорю, я такого не знаю. А он говорит, знаете.

Жанна пожала плечами и достала из-под стойки чек от кассы, исписанный с обратной стороны.

– Записку велел отдать.

Настя развернула первой, потому что Артем не успел.

Три строчки, печатными буквами, шариковой ручкой, с нажимом:

«Скажи ему: Гуляев ждет. Он знает где. Долго ждать не буду».

Настя вспомнила субботу. Кухню, вилку, тарелку и его голос.

Никого. Я один.

– Значит, дошел, – сказал Артем.

Он произнес это очень спокойно. Но Настя смотрела не на лицо, а вниз, и видела, как у него на здоровой руке белеют костяшки, все четыре подряд.

– Артем, – сказала она. – Кто такой Гуляев?

Он аккуратно сложил записку вчетверо, тем же движением, каким складывал в салфетку хлеб, и убрал в карман.

– Никто, – сказал он.