Глава 2. Чужое имя

В пять пятьдесят Настя вышла на площадку и споткнулась о его колено.

Артем сидел на ступеньках между четвертым и пятым, боком к стене, подтянув ноги, чтобы не мешать проходу. Куртка была застегнута до горла. На перилах висел пакет.

– Ты тут всю ночь? – спросила она.

– Нет. Часа три.

– А до этого где.

– Ходил.

Настя посмотрела вниз, в пролет. Лампочка на третьем опять не горела, и оттуда тянуло сыростью и кошками.

– Вставай, – сказала она.

– Тебе на работу.

– Вставай, я сказала.

Он встал не сразу и не как встают в тридцать восемь лет. Сначала перевернулся на колено, потом оперся левой о стену, потом уже поднялся. Пакет он взял в зубы, чтобы перехватить.

В квартире Слава спал на диване в комнате, одетый, поверх пледа, потому что в пять двадцать вернулся с вызова. Настя провела Артема на кухню и включила чайник в третий раз за сутки.

– Я не буду тут, – сказал Артем.

– Никто тебя не просит быть.

– Я не буду тут даже сидеть.

– Тогда постой, – сказала Настя. – Стой и молчи. У меня маршрутка в шесть двадцать.

Он стоял. Она собирала сумку, роняла ключи, подобрала, положила в карман и через минуту опять искала.

В комнате скрипнул диван.

Слава вышел в коридор, босиком, помятый, с отпечатком шва на щеке. Постоял. Потом ушел в ванную и долго умывался.

Потом вернулся и сказал в стену, не глядя ни на кого:

– На Мысхакском есть хостел. Семьсот рублей койка. Я звонил, места есть.

Настя открыла рот.

– Я оплачу десять суток, – сказал Слава. – Дальше посмотрим.

– Не надо, – сказал Артем.

– Надо, – сказал Слава. – Вы на лестнице ночевали. У нее соседи. Ей тут жить.

И ушел на кухню ставить турку, и это было хуже, чем если бы он ударил.

Хостел «Якорь» стоял за автомойкой, синяя вывеска, во дворе три фуры и лужа во весь двор. Администратора звали Жанна, у нее были очки на цепочке и телевизор под стойкой, где шло что-то про врачей.

– Паспорт, – сказала Жанна, не отрываясь от телевизора.

Артем достал синюю книжечку.

Жанна взяла ее, поднесла к лампе, посмотрела на фотографию, потом на него.

– У нас все по правилам, – сказала она. – Данные подаем куда положено, у нас проверки. Вы у нас летом жили.

– Путаете, – сказал Артем.

– Я не путаю, у меня память на лица.

– Путаете.

Жанна пожала плечами и стала переписывать цифры в тетрадь, медленно, вслух проговаривая по слогам чужую фамилию.

Слава отсчитал семь тысяч и положил на стойку.

Настя смотрела на его пальцы. Он считал купюры так же, как отсчитывал ампулы: не глядя, губами.

Юриста нашли по объявлению на столбе, кабинет над «Магнитом» на Анапском шоссе, консультация полторы тысячи, чек она не взяла.

Ирина Львовна выслушала все, ни разу не перебив, и это было страшнее любых вопросов.

– Так, – сказала она. – Давайте по порядку. Решение суда об объявлении гражданина умершим отменяется тем же судом. Заявление подает он сам. Лично. С документом, удостоверяющим личность.

– У него нет документа.

– Значит, сначала установление личности. Отпечатки, свидетели, экспертиза, запросы в пароходство. Полгода в лучшем случае.

– А если он придет с тем, что у него есть?

Ирина Львовна сняла очки.

– Тогда у него будет статья триста двадцать седьмая. Использование заведомо поддельного документа. Плюс вопросы про границу. Плюс к нему придут люди, которых интересует не он, а те, кто ему этот паспорт сделал.

Настя сидела очень прямо.

– И еще, – сказала Ирина Львовна. – Вы уж не обижайтесь. Ваш брак с ним расторгнут, восстановить его нельзя, потому что вы вступили в новый. Это я вам как хорошую новость говорю.

– Хорошую?

– Хорошую. У вас все чисто. Вы никакая не двоемужница, никто вас никуда не потащит.

– А кто я ему?

Ирина Львовна помолчала.

– Никто, – сказала она. – Юридически вы ему никто. Ни жена, ни родственница. Вы за него ни бумагу подписать не сможете, ни в больницу лечь, ни справку получить. Вы для него посторонняя женщина, которая пустила его на кухню.

На улице шел дождь, мелкий и косой, и Настя стояла под козырьком «Магнита» и почему-то думала не про суд, а про то, что двадцатого числа надо тридцать две четыреста, а на карте сорок одна, и еще Люде отдать, и еще маме таблетки, те самые, по три семьсот.

На терминале в ту смену она перепутала два контейнера.

Один шел на Стамбул, другой стоял под таможенным досмотром, и в ведомости они у нее поменялись местами. Оксана заметила через сорок минут, вычеркнула, переписала своей рукой и ничего не сказала. Потом в курилке спросила:

– Ты беременная, что ли?

– Нет.

– А чего тогда.

Настя смотрела на краны. Их было четыре, они шли по рельсам вдоль причала, и один стоял, потому что ждали лоцмана.

– Оксан, – сказала она. – А если бы твой Витька пропал. И через семь лет вернулся.

– Я бы его убила, – сказала Оксана без паузы.

– За что?

– За семь лет, – сказала Оксана и затушила сигарету о край урны. – Дура ты, Ветрова. Гурген Ашотович тебя за этот контейнер премии лишит, а ты про Витьку.

Никто на терминале не знал. Пока.

Славу она увидела через день, вечером, у хостела.

Он приехал на своей «Ниве», в форменной куртке, с оранжевым чемоданчиком, и уже поднимался по лестнице, когда она его догнала.

– Ты что тут делаешь?

– Работаю, – сказал Слава.

В шестиместном номере было пусто, дальнобойщики ушли. Артем сидел на койке у окна. Слава поставил чемоданчик на тумбочку, вымыл руки под краном в углу, надел перчатки и взял кисть, как берут чужую вещь, аккуратно.

Настя стояла у двери.

Кисть при свете была другая, чем на кухне. Рубец сидел глубоко, кожа вокруг лоснилась, а два пальца были не белые, а с синевой, и на подушечке безымянного темнело пятно с копейку.

Слава нажал в трех местах. Артем не дернулся.

– Чувствуете?

– Немного.

– А тут?

– Нет.

– А тут?

– Нет.

Слава снял перчатки.

– Чем зашивали?

– Леской, – сказал Артем.

– Кто?

– Я.

Слава кивнул, как будто ему сказали, что на улице ветер.

Он выложил на тумбочку два блистера и ампулы.

– Это семь дней, по одной утром. Это на ночь. Если поднимется выше тридцати восьми и рука станет мокрая на ощупь, звоните с любого телефона, я приеду.

– Спасибо.

– Не благодарите, – сказал Слава. – Я вам говорю как есть. Там внутри мертвое. Само не пройдет. Нужна операция, и не в перевязочной, а в отделении, с наркозом, с гистологией, и это недели. А вас нет. Вас в природе нет, понимаете? Вас даже в приемный покой не примут, кроме как по скорой, а по скорой вас привезут уже без руки.

В номере было слышно, как во дворе капает с крыши.

– Сколько у меня, – сказал Артем.

– Месяц. Может, полтора.

Они вышли во двор.

Слава закурил, хотя бросил в марте. Стоял, смотрел на лужу, в которой отражалась вывеска.

– Он вам никто, – сказала Настя. – Вы могли не приезжать.

– Мог, – сказал Слава.

– Тогда почему.

– Потому что я двадцать лет езжу и вынимаю людей, – сказал Слава. – Из машин, из петель, из ванной. Я не умею выбирать, кого вынимать. Если бы умел, я бы уже давно был нормальный человек.

Он затянулся.

– Насть.

– Что.

– Ты в июне за меня выходила или от него?

Мимо проехала фура, обдав их брызгами, и они оба отступили, и это дало ей три секунды.

– Слав.

– Я не про любовь спрашиваю, – сказал он. – Про любовь я и так все знаю. Я спрашиваю, ты замуж шла или с поста снималась.

Настя молчала.

– Ясно, – сказал Слава.

Он бросил сигарету в лужу.

– У меня Ксюха в субботу с концертом, – сказал он другим голосом. – Я ей обещал. Триста тридцать километров, четыре часа, если через Крымск не стоять. Пятнадцать тысяч я ей все равно отправлю, ты не думай, я из своих.

– Я и не думаю.

– Я к тому, что у меня уже один раз забирали дом, – сказал Слава. – Второй раз я в этом участвовать не буду. Ты мне скажи, и я уеду сам. Только скажи словами, а не вот этим лицом.

Он сел в «Ниву» и уехал, не хлопнув дверью.

В субботу Слава уехал в шесть утра.

Он собрался тихо, поставил ей кофе на подоконник и уже в дверях сказал, не оборачиваясь:

– Приведи его помыться. Вернусь завтра к ночи.

И закрыл за собой дверь.

Настя привезла Артема в одиннадцать. Купила по дороге свитер, носки и зимние ботинки сорок третьего на рынке у Анапского, две тысячи восемьсот. Он мылся сорок минут. Она сидела на кухне и слушала воду и думала, что вода на счетчике, и ненавидела себя за эту мысль.

Он вышел в Славиной футболке, и футболка висела на нем, как на вешалке.

Ел он теперь медленнее. Это было единственное, что изменилось за две недели.

– Артем.

– М.

– Из ваших кто-нибудь еще.

Он положил вилку.

– Никого, – сказал он. – Я один.

– Совсем никого? Там же было восемнадцать человек. Гуляев, боцман. Его Люба два года ходила в порт, я с ней в очереди стояла.

– Никого, Насть, – сказал Артем. – Я один дошел.

Он смотрел в тарелку, и она поверила, потому что не поверить было слишком тяжело.

Его куртку, ту самую, короткую в рукавах, она забрала силой, пока он мылся, потому что от нее пахло на весь этаж.

Настя вывернула карманы.

Проверять карманы ее приучили на терминале, где за чужую пломбу в кармане можно улететь с работы. Она делала это машинально, как считала ступеньки.

В левом было пусто. В правом лежал крючок от лески, огрызок карандаша и завернутый в салфетку сухой кусок хлеба с того самого вторника.

Настя сидела с этим хлебом на полу в ванной и не могла заплакать.

Потом она стала снимать куртку с сушилки, и в подкладке что-то шуршало.

Карман был прорван снизу, дырка в палец. Она нащупала бумагу через ткань, у самого шва, и та не выходила, и Настя разодрала подкладку по нитке.

Внутри лежал сложенный вчетверо кассовый чек.

Она развернула. Бумага была ломкая, синие цифры почти выцвели, но верхняя строчка держалась хорошо.

Хостел «Якорь». Койко-место. Семьсот рублей.

Двенадцатое июня. Двадцать один час сорок одна минута.

Настя сидела на краю ванны и смотрела на дату.

Тринадцатого июня, в половине двенадцатого, она стояла в загсе на улице Советов в серо-голубом платье, потому что белое во второй раз не носят, и рядом стоял Слава в новой рубашке, и гостей было двенадцать человек, считая маму, которую привезли на такси с сиделкой.

От Мысхакского шоссе до улицы Советов четыре километра.

Сорок минут пешком.

За спиной скрипнула дверь.

– Насть, – сказал Артем от порога. – Там чайник кипит.