Глава 1. Семьдесят две ступеньки

Внизу хлопнула дверь подъезда, и Настя посчитала этажи по шагам.

Она делала так всегда, сама не замечая. Работа приучила считать подряд все: контейнеры, пломбы, ряды, ступеньки. Семьдесят две от первого этажа до пятого. Она пересчитала их в то лето, когда в доме меняли трубы и воду носили ведрами.

Шаги шли медленно, с остановкой на каждой площадке. Не Слава. Слава взлетал наверх, как будто в доме опять кому-то плохо.

Настя поставила утюг на пятку.

Шаги остановились за дверью. Потом в замке заскреблось. Тонко, коротко, как будто ключ входил и не проворачивался.

Она подошла и посмотрела в глазок.

На площадке стоял мужчина, боком, лицом к перилам. Куртка чужая, короткая в рукавах. Волосы серые. Он вынул ключ из скважины, посмотрел на него под лампочкой и попробовал снова, и Настя увидела, что правую руку он держит в кармане, а работает левой, неловко, как ребенок.

Личинку в замке Слава сменил позапрошлой осенью, когда потерял связку на пляже. Настя тогда сказала, что не надо, что и старый нормальный.

Звонок.

Она отступила на шаг.

Звонок еще раз, два коротких.

Так звонил только один человек. Два коротких, чтобы она не пугалась ночью.

Настя накинула цепочку и открыла на ладонь.

Из подъезда потянуло холодом и еще чем-то, чего в подъездах не бывает. Мокрой шерстью, соляркой и сладковатым, как переспелая слива.

Мужчина обернулся.

Лицо было чужое. Скулы вышли наружу, кожа на них натянулась и потемнела, виски седые, а брови остались черные, и от этого получалось, будто ему приклеили чужой лоб. Он смотрел прямо в щель, и Настя уже открывала рот, чтобы сказать, что она никого не ждет.

Тогда он моргнул.

Он всегда моргал так, когда собирался соврать про пустяк. Медленно, один раз, будто ставил точку.

– Настя, – сказал он.

Голос сел до самого низа, до сипа.

Рубашка Славы соскользнула с ее руки на пол.

Она считала. Одна секунда. Две. Три. В голове было совершенно пусто, гладко и белым-бело, как палуба в тумане, а руки сами держались за косяк.

– Открой, – сказал он. – Пожалуйста. Я ненадолго.

Она сняла цепочку.

Он не вошел сразу. Постоял на пороге, вытер подошвы о коврик, тщательно, обе, и только потом переступил. Кроссовки были летние, мокрые насквозь, шнурки разные: один белый, другой черный.

– Разувайся, – сказала она и услышала свой голос со стороны. Голос был обычный.

Он присел на корточки, чтобы развязать, и повозился долго, потому что делал это одной левой.

Двенадцатого марта он уходил в рейс, и она не поехала провожать. У нее была смена, и она сказала: ну ты же не первый раз, и он согласился, что не первый. Утром он допил чай и оставил кружку на подоконнике. Кружка стояла там три недели, пока Настя не разбила ее об угол мойки.

Она провела его на кухню и включила чайник, потому что руки надо было чем-то занять.

Он сел на табурет у стены и стал смотреть.

Обои были другие. Диван в комнате был другой, угловой, они брали его в рассрочку в феврале. На полке, где семь лет стояла фотография в деревянной рамке, теперь лежал тонометр и коробка с мамиными лекарствами.

Он посмотрел на полку и ничего не сказал.

Настя достала хлеб, сыр, вчерашнюю картошку в кастрюле. Поставила все на стол разом, не разогревая, и сама испугалась, что это выглядит как подачка.

Он ел быстро. Складывал хлеб пополам, придерживал левой, откусывал и почти не жевал. Настя стояла у мойки и смотрела в его затылок.

Последний кусок он не съел. Завернул в салфетку и положил в карман куртки. Сделал это, не глядя, между двумя глотками, как чистят зубы.

– Ты куртку сними, – сказала она.

– Мне холодно.

– Отопление дадут пятнадцатого.

– Я знаю, – сказал он.

Чайник щелкнул.

– Где ты был, – сказала Настя.

Это не был вопрос. У нее не получилось поднять голос в конце.

– Сначала на воде, – сказал он. – Потом на берегу. Потом опять на воде.

– Где.

– Далеко.

– Артем.

Он положил левую ладонь на стол, ровно, будто прижимал бумагу, чтобы не унесло.

– Насть, я не смогу.

– Полтора месяца искали, – сказала она. – Ты понимаешь, что это значит, полтора месяца? Я знаю, сколько стоит час поиска. Я знаю, сколько квадратов они прошли. Мне присылали карты в почту, там были квадраты, и в каждом ничего. Я их до сих пор помню наизусть.

– Я знаю, – сказал он.

– Ты ничего не знаешь.

Он не спорил.

Четвертого апреля был последний разговор. Сорок секунд спутниковой связи, треск, провал, снова треск. Он успел сказать, что все нормально, что на обратном пути зайдут в Дакар и что он купит ей стиральную машину, нормальную, с сушкой, потому что хватит уже развешивать белье над ванной. Она успела сказать: ладно. Просто ладно. Больше ничего.

Стиральную машину она взяла в кредит через год. Без сушки.

Артем вынул из внутреннего кармана паспорт и положил на клеенку.

Обложка была синяя, мягкая, с чужим гербом. Настя открыла. Фотография была его, снятая где-то на белой стене, лицо еще не такое худое. Все остальное было не его. Andrei Lungu. Год рождения не тот. Место рождения она даже не смогла прочитать.

– Меня зовут Андрей Лунгу, – сказал он и попробовал усмехнуться. Получилось плохо.

– Это как понимать.

– Так и понимать. Меня нет. Ветрова нет. По бумагам он утонул.

– Двадцать третьего апреля позапрошлого года, – сказала Настя. – Решение суда.

– Я знаю дату.

Она посмотрела на него, но он в эту секунду тянулся за кружкой, и она пропустила.

Суд был в четверг, в маленьком зале с решеткой на окне. Судья говорила ровно, без выражения, и выговорила слово умершим так же, как до этого выговаривала слово ходатайство. Настя сидела и думала о том, что надо было надеть другие туфли, эти жмут, и что это очень стыдная мысль, и что если она будет думать про туфли, то не заплачет. Она не заплакала. Юрист сказал: теперь можно оформлять наследство и страховку. Страховку не дали. Без тела компания не платила, ей объяснили это дважды, вежливо, по телефону, из Ростова.

Ипотеку она с тех пор тянула одна. Тридцать две тысячи четыреста двадцатого числа каждый месяц. Одиннадцать лет впереди.

Артем взял кружку правой рукой.

Взял и не удержал. Кружка не упала, он поймал ее коленом и краем стола, чай выплеснулся на клеенку, и Настя увидела кисть.

От запястья через всю ладонь, наискось, шел рубец. Белый, широкий, вздутый по краям, как будто рану стягивали чем попало и не там, где надо. Он уходил под манжет. Мизинец и безымянный не разгибались до конца и стояли чуть в стороне, отдельно от остальных.

Настя вытерла стол. Потом еще раз вытерла.

– Больно? – спросила она.

– Нет. Мерзнет.

– Кто это сделал.

– Никто, – сказал он. – Сам.

Она подняла глаза, и он выдержал.

За окном, во дворе, зашумела машина. Настя посмотрела на часы над дверью. Двадцать два сорок.

Слава уехал в Крымск утром. Отвез маме лекарства и коробку с памперсами, поменял ей катетер, поговорил с сиделкой Людой, которая опять просила прибавить сотню за выход. Последний автобус приходит на автовокзал в двадцать три двадцать. Оттуда до дома двенадцать минут пешком, если через дворы, а Слава всегда идет через дворы.

Настя посчитала. Пятьдесят минут.

Она ничего не сказала.

– Как Тамара Ивановна? – спросил Артем.

У Насти дернулось лицо.

– Инсульт. Два года назад. Левая сторона не работает. Говорит плохо, но говорит.

Он опустил голову и долго сидел так.

– Она меня терпеть не могла.

– Она тебя любила, – сказала Настя. – Она просто не умела.

– Она мне на свадьбе сказала: моряк не муж, а обстоятельство.

Настя вдруг засмеялась, коротко и страшно, и сама зажала себе рот ладонью.

Двадцать два сорок восемь.

Он поднял голову.

– Ты не спрашиваешь, чего я хочу.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я не знаю, что буду делать с ответом, – сказала она.

Он кивнул.

Настя стояла у мойки, держалась за край и смотрела на его руки. На левой было все: заусенцы, черные полосы под ногтями, ожог у большого пальца, старый, круглый. На правой был шрам. Обручального кольца не было ни на той, ни на другой. Свое она сняла в июне и положила в коробку из-под чая.

Он смотрел на ее руки.

Она поняла это на секунду позже, чем надо, и не успела убрать ладонь под фартук.

Кольцо было тонкое, дешевое, они брали за девять тысяч в переходе у рынка, потому что Слава сказал, что лучше потратить на маму.

– Я замужем, – сказала Настя.

Артем кивнул.

Он не спросил, когда. Не спросил, кто. Не спросил, давно ли. Он смотрел на кольцо и кивал, спокойно, как человек, которому назвали цену, которую он уже знал.

– В июне, – сказала она в тишину, потому что тишину надо было чем-то закрыть. – Тринадцатого июня.

– Понятно.

– Ты хоть что-нибудь спроси.

– Он тебя не обижает?

Настя отвернулась к окну.

Во дворе горел один фонарь из трех, у мусорных баков стояла Рита из девятнадцатой и разговаривала по телефону громко, на весь двор, с мужем. Муж у Риты ходил на балкере, третий месяц, связь плохая, и Рита каждый вечер выходила во двор, потому что в квартире не ловило. Настя знала все ее разговоры наизусть.

– Не обижает, – сказала она.

Двадцать три ноль пять.

Она обернулась, чтобы сказать ему уходить. Она уже придумала, как это сказать: посидим завтра, я приду куда скажешь, только сейчас иди. Она даже вдохнула.

Артем спал.

Он спал сидя, прислонившись затылком к стене, приоткрыв рот, и правая рука лежала на колене ладонью вверх, и было видно, какая она белая на кончиках пальцев.

Семь лет она представляла эту минуту. Каждый год по-своему. Первый год он приходил загорелый, в белой рубашке, с историей, над которой они потом будут смеяться. Второй год он приходил в бинтах. На третий она перестала представлять и начала работать в две смены.

Ни разу, ни в одном варианте, он не спал у нее на кухне, как спят в поездах.

Настя тихо взяла с дивана плед.

Она стояла над ним с пледом в руках, когда внизу хлопнула дверь подъезда.

Шаги пошли наверх быстро, через ступеньку, с гулким шорохом пакета о перила.

Настя не двинулась.

Ключ вошел в замок и провернулся сразу, с одного раза.

Слава вошел, поставил пакет с пустыми банками на пол в коридоре и стал разуваться, наклонившись, спиной к кухне.

– Твоя Люда опять сотню просит, – сказал он. – Я дал. Мать поела нормально, я ей ложку загнул, теперь держит. Насть, у нас там свет в кухне что, перегорел?

Он выпрямился и увидел.

Настя смотрела на него и видела, как он узнает лицо, которое семь лет стояло в рамке на полке, а потом полгода лежало в коробке под ванной.

Слава не сказал ни слова.

Он подошел к дверному проему, оперся плечом о косяк и посмотрел. Не на лицо. На руку, лежащую ладонью вверх.

Артем открыл глаза.

– Давно она такая? – спросил Слава.

Артем не ответил.

– Понятно, – сказал Слава.

И Настя вдруг поняла, что за семь лет ни разу не думала, как это будет. Она думала только, как он придет. Она ни разу не подумала, что при этом в ее коридоре будет стоять другой человек и снимать ботинки.