Глава 3. Письменное поручение

Он вернулся в два сорок ночи.

Ева сидела на кухне при свете вытяжки и слышала все: как машина встала у ворот, как хлопнула дверь, как чемодан прошел по гравию и замолчал на бетоне.

Кирилл вошел, увидел ее и остановился в дверях.

– Ты не спишь.

– Четвертое декабря, – сказала Ева.

Он поставил чемодан. Медленно, чтобы колесико не крутилось.

– Она приезжала.

– Она стояла поперек ворот, чтобы я не объехала. Умная женщина.

Он снял пальто и сел напротив. Между ними на столе лежал ее блокнот в семь колонок, и она накрыла его ладонью, сама не зная зачем.

– Да, – сказал он. – Четвертого декабря заседание. Я подал в августе. Прошу изменить порядок общения: неделя в месяц, лето пополам.

– До совета или после?

– Что?

– Вы подали до заседания совета или после?

Он посмотрел ей в глаза.

– За девять дней до.

Ева кивнула. Ей нужно было куда-то деть руки, и она стала поворачивать кольцо на пальце, туда и обратно.

– Значит, когда вы стояли в аэропорту и говорили мне про человека, который не будет врать восемнадцать месяцев, – сказала она, – заявление уже лежало в суде.

– Лежало.

– И вы не сочли нужным.

– Я счел, что тебе хватит и остального.

– Мне хватило бы правды, – сказала Ева. – Правда весит меньше, чем двадцать два листа.

Он молчал. Под глазами у него лежали две серые полосы, и щетина была трехдневная, и Ева поймала себя на том, что знает, где в этом доме лежат его таблетки от давления, и что это знание сейчас мешает ей злиться в полную силу.

– Совет требовал жену, – сказал он наконец. – Ковенант о репутации, устойчивый семейный статус на дату закрытия. Это правда, ты вела протокол.

– Вела.

– Инга голосовала за. Пятнадцать процентов. Без нее не набиралось. – Он повернул солонку на столе. – Ее условие было одно. Чтобы в бумагах было написано, что это не по-настоящему.

– Зачем ей это?

– Затем, что через три месяца она придет в суд и покажет, какая у меня семья. – Он усмехнулся, коротко. – Совет требовал, чтобы я был женат. Инга требовала, чтобы я был женат понарошку. И оба требования выполнил один документ.

Ева смотрела на солонку.

– Она сказала, что двадцать первый пункт написала она.

– Она диктовала. Барсов оформлял.

– А вы?

– А я подписал, – сказал Кирилл. – Ты видела.

– Я видела, что вы остановились.

Он поднял голову.

Вытяжка гудела. За окном по крыше пристройки шел мелкий дождь.

– Иди спать, Ева, – сказал он. – Завтра совет по бюджету, ты не выспишься.

Барсов сидел в переговорной «Вакуум», в наушниках, и ел хачапури над клавиатурой.

– Ева Сергеевна! Вы как раз. Скажите, у нас правда положено согласовывать корпоратив с фондом?

– Правда. Никита, кто правил двадцать один точка два?

Он снял наушники.

– Это допрос?

– Это вопрос.

Барсов вытер пальцы салфеткой, открыл ноутбук и полез в почту, бормоча про сроки хранения.

– Так. Первая редакция от четырнадцатого сентября, моя. Правки от Ланской И. В., шестнадцатого. Она у нас, как вы знаете, участник с правом капать на мозги. – Он щелкнул мышкой. – И еще одна правка. Семнадцатое сентября, три часа четырнадцать минут ночи. От Кирилла Андреевича.

Ева стояла.

– Что он правил?

– Два слова, – сказал Барсов. – В двадцать один точка два было «признаками нарушения считаются следующие обстоятельства». Он попросил дописать: «исключительно следующие» и «перечень является закрытым».

– И все?

– И все. Я тогда решил, что он спьяну. – Барсов пожал плечами. – Юридически это ничего не меняло. Ну, почти.

– Почти?

– Ну, если перечень открытый, туда можно засунуть что угодно. Взгляды. Тон переписки. То, как человек несет за другим папку. – Он усмехнулся. – А если закрытый, то только шесть штук, и все шесть про следы. Про часы, деньги, ночевки. Понимаете разницу?

– Понимаю, – сказала Ева.

– Я вам больше скажу. Этот пункт вообще никто не читает. Я двадцать лет пишу такие бумаги, никто их не читает.

– Двое читали, – сказала Ева и вышла.

Пятаков ждал ее у лифта, с термосом и папкой, и это означало, что разговор не будет коротким.

– Тридцать минут, – сказал он. – Не в переговорной. Пойдемте во двор, там нет камер.

Во дворе меняли рампы. Пахло металлом и мокрым картоном.

– Вчера в фонд поступил адвокатский запрос, – сказал Пятаков. – Ходатайство будет заявлено в суде четвертого декабря. Просят истребовать соглашение сторон от семнадцатого сентября со всеми приложениями и все подписанные декларации соответствия.

– Вы обязаны отдать?

– Если суд истребует, обязан. Я не героический человек, Ева Сергеевна. У меня трудовой договор и ипотека.

Он поставил термос на бетонный блок.

– Теперь считайте вместе со мной. Четвертого декабря вас вызывают как супругу. Под присягой. Вопрос будет простой: какие у вас отношения с мужем. Пятого декабря вы, по нашему же договору, от руки подписываете бумагу о том, что отношений нет и не возникало. – Он посмотрел на нее без всякого удовольствия. – Одна из этих двух бумаг будет ложью. Обе останутся в деле.

– Я могу говорить правду в суде.

– Можете. Тогда декларация за декабрь станет заведомо недостоверной, а это нарушение пункта двадцать один, и любая сторона вправе отказаться от исполнения. – Он помолчал. – Инга Владимировна и есть та сторона, которая ждет.

– Она не сторона. Она не подписывала.

– Она акционер. Она надавит на фонд, фонд надавит на меня, я приложу к отчету двести четырнадцать сообщений в поле «примечание к заявке». – Пятаков поморщился, как от кислого. – Я не хочу этого делать. Поэтому предлагаю вам вариант.

– Какой?

– Заявите о нарушении сами. Сегодня. До суда. Пункт двадцать точка три, односторонний отказ, уведомление за три дня. Вы выходите из соглашения чистой. В суде вы уже никто, свидетельский иммунитет не понадобится, потому что вас никто не позовет.

– А брак?

– Расторгнете тихо в январе. – Он взял термос. – Все живы.

Ева посмотрела на рампы. Двенадцать штук, зеленые, с новыми манометрами.

– И программа, – сказала она.

– Да, – сказал Пятаков. – Шесть точка три работает только при прекращении по истечении срока. При одностороннем отказе финансирование прекращается в тот же день.

– Тридцать четыре больницы.

– Тридцать четыре больницы, – согласился он. – Я предлагаю вам единственный вариант, в котором вы не лжете под присягой. Он стоит вот столько. Я не говорю, что это дешево. Я говорю, что это цена, и что она у всего есть.

Он отвинтил крышку. Пар пошел вверх и тут же растаял.

– Подумайте до пятого.

Пятого ноября она села заполнять бланк в шесть утра, за столом на кухне, при том же свете вытяжки.

«Настоящим подтверждаю, что в период с 01.10 по 31.10 обстоятельств, предусмотренных пунктом 21.2 соглашения, не наступало».

От руки. Печатный текст в суде выглядит хуже.

Ева написала первую строку и остановилась на слове «обстоятельств».

Она сидела и вспоминала, как считала вдохи у окна в детском отделении. Как в машине под дождем сказала «час сорок восемь», а он засмеялся. Как он продевал ремешок каски в обратную сторону и она смотрела на вторую пуговицу его пальто.

Ничего из этого не входило в закрытый перечень.

Часы вне протокола укладывались в лимит. Личных денег друг на друга они не тратили. Личных мессенджеров не было. Ночевали в разных комнатах. При медицинских и школьных обстоятельствах она не присутствовала. Физический контакт был один, на согласованном мероприятии, и Пятаков вслух назвал его допустимым.

Все шесть подпунктов были чисты.

Она дописала до конца, поставила дату и расписалась.

Рука была ровная. Это оказалось хуже всего.

В восемь она отдала бланк в приемной. В восемь ноль три Пятаков посмотрел на подпись, потом на нее, и убрал лист в папку, не сказав ни слова.

Восьмого ноября в дом привезли Тимофея.

Накануне вечером Кирилл положил перед Евой лист.

«Поручение. В период с 08.11 по 09.11 поручаю Тархову Е. С. обеспечить нахождение и питание несовершеннолетнего Ланского Т. А. по адресу: Ольховка, строение 1. Основание: пункт 14 соглашения».

Внизу подпись и дата.

– Это чтобы вам не влетело, – сказал он, глядя в сторону.

Ева прочитала бумагу два раза.

Из всех вещей, которые ей дарили мужчины за тридцать три года, эта была самой холодной и самой заботливой.

Она сложила лист вчетверо и убрала в блокнот, между колонками вторника и среды.

Тимофею было восемь. Он вылез из машины с рюкзаком на одной лямке и первым делом пошел не к отцу, а к пристройке во дворе, где стояли баллоны.

– Их привезли, – сказал он утвердительно.

– Привезли, – сказала Ева. – Двенадцать штук.

– А почему у зеленых колпачки другие?

– Потому что зеленые это кислород. У кислорода все свое: и колпачок, и резьба, и цвет. Чтобы никто не перепутал.

Тимофей посмотрел на нее с уважением.

На подоконнике в его комнате стояла модель рампы, собранная из настоящих фитингов, кривая и очень честная. Ева вытирала с нее пыль каждую субботу, все шесть недель, и ни разу не подумала, зачем.

Обедали втроем. Кирилл резал курицу так же, как подписывал бумаги, слева направо.

– Ты его жена, да? – спросил Тимофей.

– Да.

– Настоящая или по бумаге?

Вилка Кирилла остановилась над тарелкой.

– По бумаге, – сказала Ева. – Как все жены. Мы расписались, и нам выдали свидетельство.

– Мама говорит, что бывает по-другому.

– Бывает, – согласилась Ева. – Но бумага все равно есть.

Тимофей подумал.

– Ладно, – сказал он. – А ты умеешь чинить сигнальную панель?

– Умею.

– А то у нас в школе пожарная орет ни с того ни с сего, и ее заклеили пластырем.

– Заклеили, – повторила Ева. – Ну конечно.

Кирилл засмеялся. Он смеялся редко, всегда с закрытым ртом, и от этого у него дергалась щека, и Ева отвернулась к окну, потому что смотреть было нельзя.

Вечером Тимофей не доел.

Ева заметила это молча. Он повозил вилкой, отодвинул тарелку и ушел собирать рампу.

В девять она поднялась сказать, что пора спать.

Мальчик сидел на полу, поджав колени к животу, и держал в руке зеленый фитинг.

– Тим.

– Все нормально.

– Тим.

Он посмотрел на нее снизу.

– Живот тянет, – сказал он тихо. – С обеда. Только папе не говори, ладно? Он позвонит маме, мама скажет привезти, и выходные кончатся. А завтра мы хотели ставить манометры.

Ева опустилась на корточки рядом.

– Где тянет?

Он показал ладонью вокруг пупка.

– Так, посередине?

– Ага. Ерунда. Я в столовой съел булку.

Из коридора донеслись шаги, и голос Кирилла спросил про зарядку.

Тимофей вцепился ей в рукав.

– Пожалуйста.

Ева посмотрела на часы над дверью. Двадцать один сорок восемь.

Она не сказала ничего.

В блокноте между вторником и средой лежал сложенный вчетверо лист, где было написано «обеспечить нахождение и питание по адресу».

Про медицинские обстоятельства там не было ни слова.

Ева выпрямилась, погасила верхний свет и начала считать.