Глава 1. Двадцать два листа

В переговорной пахло горячим тонером и чужим чаем.

Ева выложила двадцать два листа в один ряд, слева направо, как выкладывают инструмент перед приемкой. Углом к углу. Она проверила нумерацию дважды, хотя печатала сама и знала, что все на месте.

Аркадий Львович Пятаков сидел напротив и отвинчивал крышку термоса. Крышка шла туго. Он крутил ее медленно, с наслаждением человека, у которого впереди целый день чужих ошибок.

– Сторона номер два, – сказал он, не поднимая головы. – Вы понимаете, что подписываете?

– Я это печатала, Аркадий Львович.

– Печатали. – Он записал что-то в блокнот на пружине. – Печатать и понимать это разные операции.

Он налил себе чай. Пар пошел вверх и лег на стекло переговорной ровным овалом. Переговорные в «Аэроне» назывались по газам. Эта была «Кислород», самая маленькая, с одним окном во двор, где стояли рампы под замену.

Никита Барсов пришел в семь двадцать, с мокрыми волосами и без галстука.

– Доброе, – сказал он и сразу потянулся к листам. – Ева Сергеевна, вы их что, по линейке клали?

– По краю стола.

– Это диагноз. – Он взял восемнадцатый лист, посмотрел, положил обратно. – Пятаков, вы всерьез собираетесь читать вслух все двадцать два?

– Не я. Сторона номер два. – Пятаков щелкнул ручкой. – Протокол ознакомления. Фонд оплачивает мое время, а не мой голос.

Барсов посмотрел на Еву так, будто извинялся за всю юридическую профессию сразу.

– Ладно. Только не ищите там смысла, там его половина.

Она села. Взяла первый лист.

Четыре года назад в этой же переговорной ее спросили, умеет ли она молчать. Она сказала, что пять лет отвечала по телефону людям, у которых кто-то умирал в соседней комнате, и научилась не говорить лишнего вообще никогда. Ее взяли в тот же день.

– Пункт первый, – прочитала Ева. – Предмет соглашения. Стороны обязуются заключить брак в органах записи актов гражданского состояния в срок не позднее тридцатого сентября текущего года.

– Дальше, – сказал Пятаков.

– Пункт второй. Срок действия восемнадцать месяцев с даты регистрации. Заявление о расторжении подается сторонами совместно в течение десяти дней после истечения срока. Продление только письменным дополнением.

– Пункт третий?

– Режим раздельной собственности, оформляется отдельным брачным договором у нотариуса. Пункт четвертый. Сторона номер два отказывается от любых притязаний на доли в уставном капитале ООО «Аэрон-Системы», включая доли, приобретенные в период брака.

Барсов зевнул в кулак.

– Пункт пятый, – продолжила она. – Совместное проживание по адресу: Ольховка, участок при бывшей газонаполнительной станции, строение один. Пункт шестой. Встречные обязательства стороны номер один. Шесть точка один: сохранение за стороной номер два должности и оклада на весь срок. Шесть точка два: оплата представительских расходов. Шесть точка три...

Она остановилась на полсекунды дольше, чем следовало.

Пятаков поднял голову.

– Шесть точка три, – повторил он.

– Финансирование программы «Кислород районам» в полном объеме в течение всего срока действия соглашения и двенадцати месяцев после его прекращения по истечении срока.

– Забавная формулировка, – сказал Пятаков. – По истечении срока. То есть если соглашение прекратится не по истечении, а иначе, программа умирает в тот же день.

– Да, – сказала Ева.

– Кто вписал?

– Я.

– А про иначе кто вписал?

– Вы.

Пятаков кивнул, довольный, и отпил из крышки.

Программа была тридцать четыре районные больницы. Кислородные станции, рампы, редукторы, сигнальные панели, обход раз в квартал по цене, от которой у финансистов дергался глаз. Малые Броды, Кутьма, Опалиха, дальше по трассе. Фонд второй год просил ее закрыть и называл это оптимизацией непрофильного.

Ева знала, как звучит непрофильное. Оно звучит как женский голос в трубке в четыре утра, который говорит, что ребенок дышит, но плохо дышит, и что до города восемьдесят километров.

– Пункт седьмой, – прочитала она. – Публичные обязательства. Не менее шести совместных появлений в квартал по согласованному графику. Единая версия обстоятельств знакомства. Пункт восьмой. Любые публикации согласуются с пресс-службой. Пункт девятый и десятый, конфиденциальность, запрет обсуждения соглашения с третьими лицами, включая родственников.

– Родственники есть? – спросил Пятаков.

– Нет.

– Удобно.

– Пункт одиннадцатый. Раздельные спальни, режим личного пространства. Пункт двенадцатый. Интимные отношения между сторонами исключены, изменение возможно только письменным дополнением, подписанным обеими сторонами.

Барсов все-таки хихикнул.

– Это моя гордость, – сказал он. – Я двенадцатый писал в четыре утра.

– Видно, – сказала Ева.

– Пункт тринадцатый, – сказала она дальше. – Отношения с третьими лицами на срок действия исключены для обеих сторон. Пункт четырнадцатый. Взаимодействие стороны номер два с несовершеннолетним Т. А. Ланским допускается исключительно по письменному поручению стороны номер один.

Она положила лист. Взяла следующий.

– Пункты с пятнадцатого по девятнадцатый. Раздельные счета. Лимит на подарки друг другу пять тысяч рублей в месяц. Сохранение служебной субординации в рабочее время. Порядок бытовых расходов. Форс-мажор. Изменения только письменно, с уведомлением контролера за пять дней.

– Двадцатый, – сказал Пятаков.

– Порядок прекращения. Двадцать точка один: истечение срока. Двадцать точка два: соглашение сторон. Двадцать точка три: односторонний отказ любой из сторон при подтвержденном нарушении пункта двадцать первого, с уведомлением за три дня.

В коридоре хлопнула дверь лифта. Ева посмотрела на часы. Семь сорок одна. Рейс в десять сорок, дорога сорок минут, значит, у него есть двадцать две минуты, и он потратит из них семнадцать.

– Двадцать первый, – сказал Пятаков.

Она читала его вслух впервые. Про себя она читала его одиннадцать раз.

– Пункт двадцать первый. Стороны обязуются не допускать возникновения между собой личной привязанности, выходящей за рамки настоящего соглашения. Двадцать один точка два. Признаками нарушения считаются исключительно следующие обстоятельства, перечень является закрытым. А: совместное нахождение сторон вне протокольных мероприятий и вне рабочего времени свыше четырех часов в неделю суммарно. Б: расходы одной стороны в пользу другой из личных средств свыше установленного лимита. В: переписка вне корпоративных систем. Г: ночевка сторон в одном помещении. Д: присутствие одной стороны при медицинских, школьных или иных семейных обстоятельствах другой стороны без письменного поручения. Е: физический контакт вне согласованных публичных мероприятий.

– Двадцать один точка три, – подсказал Пятаков.

– Пятого числа каждого месяца стороны подписывают декларацию соответствия, подтверждающую отсутствие обстоятельств, перечисленных в пункте двадцать один точка два. Двадцать один точка четыре. Заведомо недостоверная декларация приравнивается к нарушению и влечет дополнительную неустойку.

– И двадцать второй.

– Контроль соблюдения осуществляет представитель фонда «Северный Створ». Ему предоставляется доступ к системе контроля доступа, корпоративной почте, биллингу корпоративных карт и данным о перемещении служебного транспорта. Отчет ежемесячно.

Она положила последний лист и выровняла его по краю стола.

– Ну вот, – сказал Барсов. – Двадцать первый как раз декоративный. Формальность. Его никто никогда не читает.

Пятаков посмотрел на него поверх крышки термоса.

– Его читают ровно один раз, – сказал он. – В суде.

Дверь открылась.

Кирилл Ланской вошел в переговорную с чемоданом, поставил его у стены и не отпустил ручку сразу, так что колесико еще крутилось, тихо, на весь стол. Пальто он не снял.

– Доброе утро, – сказал он. – Много?

– Двадцать два листа, – сказала Ева. – Парафировать каждый.

– Хорошо.

Он сел не во главе стола, а сбоку, ближе к ней, потому что ему всегда было удобнее подписывать слева направо и мешал угол. Она пододвинула первый лист прежде, чем он попросил.

– Кофе? – спросил Барсов.

– Он не пьет кофе после четырех вечера и до девяти утра, – сказала Ева. – Чай без ничего.

Кирилл посмотрел на нее. Ровно, коротко.

– Спасибо, ничего не надо.

Он начал подписывать. Ручка у него была тяжелая, старая, с треснувшим колпачком, ее видели все партнеры на всех сделках за шесть лет.

Совет собрался четырнадцатого августа. Ева вела протокол.

Фонд заходил в капитал на докапитализации, и в соглашении жил ковенант о репутации, который написали после прошлой осени. Прошлой осенью Инга дала два интервью и один комментарий, а «Аэрон» потерял конкурс на четыре области и восемнадцать процентов оценки. Ковенант требовал устойчивого личного статуса ключевого лица на дату закрытия. До конца квартала. Формулировка была отвратительная и совершенно исполнимая.

Инга голосовала по видеосвязи. Пятнадцать процентов, которые она забрала при разводе, все еще давали ей право говорить в этой комнате, и она сказала: «Я поддерживаю. При условии, что там будет пункт о том, что это не по-настоящему».

Тогда никто не засмеялся. Ева запомнила именно это.

А через два дня он позвал ее не в кабинет, а в аэропорт. Они провели в аэропортах больше часов, чем в любом другом месте на земле. Он стоял у стойки с посадочным в руке и сказал:

– Мне нужен человек, который восемнадцать месяцев не будет мне врать. Такой человек один.

– Найдите со стороны, – сказала она. – Есть агентства.

– Со стороны я получу жену, которой надо объяснять, кто такой Пятаков. – Он посмотрел на табло. – А тебе объяснять не надо.

Она молчала ровно столько, сколько нужно, чтобы это не выглядело как согласие.

– Шесть точка три, – сказала она наконец. – Программа. Весь срок и год после.

– Это все, чего ты хочешь?

– Это все, что я могу забрать отсюда, – сказала она. – Остальное ваше.

Он подписывал быстро. На листе с двадцать первым пунктом рука остановилась. Не на секунду, меньше. Кто угодно принял бы это за то, что кончились чернила.

Ева не приняла.

Он поставил подпись и придвинул лист Пятакову.

– Все?

– Все, – сказал Барсов.

– Тогда я поехал. – Кирилл встал, взял чемодан. У двери обернулся. – Ева.

– Да?

– В Мюнхене двадцать шестое не сдвинется?

– Двадцать шестое сентября, одиннадцать ноль-ноль, – сказала она. – Ваш рейс обратно двадцать пятого в шесть утра, я поставила запас в четыре часа.

– Хорошо.

Дверь закрылась. В переговорной остался запах его пальто и звук колесика, которого уже не было.

Пятаков собрал листы, постучал стопкой по столу и убрал в папку с завязками.

– Сторона номер два, – сказал он. – Вопрос не по протоколу. Зачем вам это?

– Тридцать четыре больницы.

– Нет, – сказал он спокойно. – За тридцать четыре больницы люди пишут письма. Замуж выходят за другое.

Она посмотрела ему в глаза и не ответила.

Он кивнул, будто получил ответ, и завязал папку на два узла.

Диспетчерская привычка не проходит. Ева считала минуты везде: в лифте, в очереди, в переговорной. Пять лет она сидела в наушниках и знала, что от слов «он не дышит» до приезда есть окно, и что в этом окне помещается только голос. Она ушла после смены, когда женщина в трубке считала вслух вместо нее, тридцать нажатий, потом два вдоха, и досчитала, и все получилось, а у Евы потом месяц дрожали руки, хотя все получилось.

Она не рассказывала это никому в «Аэроне».

Кроме одного раза. В аэропорту Хельсинки, когда рейс перенесли на шесть часов и говорить было больше не о чем.

Двадцать шестого сентября в одиннадцать ноль-ноль в загсе пахло лилиями и мастикой для пола.

Регистрация заняла четыре минуты. Женщина в синем пиджаке говорила про семью и опору, глядя в бумагу, и один раз ошиблась в отчестве. Ева поправила.

Свидетелями были Барсов и водитель Гриша, который приехал прямо из мойки и все время трогал воротник.

Кольцо оказалось велико.

– Оно с запасом, – сказал Кирилл негромко.

– Вы взяли размер из личного дела.

– Из карточки спецодежды. Там перчатки, седьмой.

– Перчатки берут на размер больше, – сказала Ева. – Чтобы снимать быстро.

Он посмотрел на ее руку. Кольцо съехало к суставу и остановилось.

– Переделаем.

– Не надо, – сказала она. – По договору подарки до пяти тысяч.

Барсов сзади закашлялся.

Они вышли на крыльцо. Фотограф из пресс-службы сделал четыре кадра, все согласованные заранее: рука на локте, поворот, общий план, отъезд. Пятаков стоял в стороне у своей машины, с термосом, и отмечал что-то в блокноте.

Когда Кирилл пошел к водителю, Пятаков подошел и протянул Еве лист.

– Что это?

– Бланк. Декларация соответствия. Первая пятого октября. – Он застегнул папку. – Заполняется от руки, Ева Сергеевна. Печатный текст в суде выглядит хуже.

Она взяла лист.

Ветер загнул угол, и она прижала его большим пальцем, тем самым, которым обычно придерживала кольцо, чтобы не съезжало.

Первую декларацию она подписала пятого октября без единой заминки.

Тогда это еще была правда.