Глава 2. Признаков не установлено

Дом в Ольховке был раньше конторой при газонаполнительной станции, и это чувствовалось в дверях.

Двери там стояли толстые, с резиновым уплотнителем и рычажной ручкой, как на холодильных камерах. Комната Евы была бывшей аппаратной. Дверь закрывалась с мягким чмоканьем, и в первую ночь Ева трижды вставала проверять, открывается ли она изнутри.

К четвертой неделе она уже не проверяла.

В шесть двадцать она спускалась вниз, ставила чайник и отмечала в блокноте вчерашние минуты. Блокнот был расчерчен на семь колонок. Понедельник двадцать две, вторник ноль, среда сорок одна.

Лимит по пункту двадцать один точка два, подпункт «а», был четыре часа в неделю. Ева укладывалась в полтора.

Кирилл выходил в шесть сорок, с ключами в руке.

– Едешь? – спрашивал он.

– Я на своей.

– В Броды две машины?

– В Броды две машины, – говорила она. – В одной машине сто десять километров. Это час сорок. Туда и обратно три двадцать.

Он смотрел на нее секунду дольше, чем требовалось, и шел к своей.

Они выезжали с разницей в четыре минуты. Логи трекера писались отдельно. Это было предусмотрительно, аккуратно и совершенно унизительно, и обсуждать это было нельзя, потому что обсуждать значило признать, что кто-то из них об этом думает.

Писать друг другу они тоже не могли. Личные мессенджеры запрещал подпункт «в».

Зато была система заявок на техобслуживание, корпоративная, с полем «примечание к заявке», куда монтажники писали, что на объекте нет света и собака.

Заявка 4471, Малые Броды, замена редуктора.

Примечание Ланской К. А.: «Выезд в 7:00. Дорогу после Кутьмы размыло, объезд через дамбу».

Примечание Тархова Е. С.: «Приняла. Дамба закрыта с прошлого четверга. Объезд через Опалиху, плюс двадцать минут».

Примечание Ланской К. А.: «Ты когда спишь».

Примечание Тархова Е. С.: «После заявки 4472».

Она перечитала это дважды и закрыла ноутбук.

В Малых Бродах пахло мокрым шифером и хлоркой.

Больница была двухэтажная, желтая, с крыльцом в четыре ступени и пандусом, который положили так, что по нему нельзя было завезти каталку. Кислородная станция стояла во дворе, в кирпичной пристройке.

Главврач Тамара Ивановна встретила их у машины и сразу пошла говорить про крышу.

– Крыша не по нашей части, – сказал Кирилл.

– Я знаю, что не по вашей. Я про нее говорю всем, кто приезжает. Вдруг однажды кто-то окажется по нашей.

Каску Еве выдали старую, с треснувшим козырьком. Ремешок не защелкивался, пластиковая гребенка стерлась.

– Дайте, – сказал Кирилл.

Он повернул ее к себе, не спрашивая, поймал ремешок и продел его в обратную сторону, через петлю. Пальцы задели подбородок. Ева стояла и смотрела на пуговицу его пальто, вторую сверху.

За спиной кашлянул Пятаков.

– В рамках, – сказал он в блокнот. – Мероприятие согласовано, контакт допустим.

– Спасибо, Аркадий Львович, – сказала Ева. – Без вас бы не разобрались.

Внутри пристройки было холодно. Ева прошла вдоль рампы, тронула вентиль, посмотрела на манометры, потом на сигнальную панель у двери.

– Панель мертвая, – сказала она.

Монтажник Слава заглянул сбоку.

– Пищала. Ее заклеили.

– Кто заклеил?

– Дежурные. Она ночью пищит, а они спят.

Ева отлепила пластырь. Панель мигнула красным, потом успокоилась.

– Когда давление падает, – сказала она, не оборачиваясь, – панель дает сигнал за двенадцать минут до того, как станет плохо. Двенадцать. Этого хватает, чтобы дойти отсюда до палаты с баллоном на тележке. Если панель заклеена, у вас есть ноль.

Тамара Ивановна молчала.

– Слава, замени зуммер на тихий и выведи дубль на пост, – сказала Ева. – И повесь табличку.

– Какую?

– «Не заклеивать».

Кирилл стоял в дверях и смотрел на нее.

Она знала этот взгляд четыре года. Так он смотрел на графики, когда в них сходилось.

В детском отделении было шесть коек и одна кислородная точка у окна. У точки сидела женщина в куртке поверх халата и держала ребенка на коленях, лицом к маске.

Ева отвернулась не сразу.

Она успела посчитать. Вдох, вдох, вдох. Двадцать восемь в минуту, много, но ровно.

– Ева, – сказал Кирилл тихо. – Идем.

Она пошла.

На обратном пути дождь превратил щебенку в кашу, и служебная машина Кирилла села на мосту через ручей, левым задним. Тащили ее два часа. Трактор приехал из Опалихи, и тракторист долго объяснял, что ему до пенсии четыре месяца.

Они ждали в машине Евы, потому что в его было мокро.

Дворники работали через раз. За стеклом шел серый дождь. Никто не говорил.

Ева достала телефон и посмотрела на время.

– Что? – спросил он.

– Час сорок восемь.

– И?

– И у нас в этой неделе было полтора часа.

Он повернул голову.

– Ты считаешь.

– Считаю.

– Каждый день?

– Каждый день, – сказала она. – В блокноте. Семь колонок.

Он засмеялся, коротко, без веселья, и потер лицо ладонью.

– Господи, Ева.

– Это была моя идея, – сказала она. – Не ваша.

– Я знаю, чья это была идея.

Дождь усилился. Трактор дернул трос, машина съехала с моста, и они поехали дальше, каждый в своей.

Ужин с советом директоров был назначен на четверг, в «Мануфактуре», второй зал.

Из шести совместных появлений в квартал это было третье. Ева надела серое, потому что в сером ее не запоминали, и это всегда работало.

Говорили про закрытие сделки, про декабрь, про то, что фонд хочет видеть плановую по непрофильным активам.

Потом Дробышев из совета, семьдесят два года, две пересадки, спросил через стол:

– Кирилл Андреевич, а как вы, собственно, сошлись? Четыре года рядом сидели и вдруг.

Ева поставила бокал.

Единая версия обстоятельств знакомства была согласована пресс-службой и лежала в приложении номер два: совместная работа, общие ценности, постепенное сближение, никаких деталей.

– В Хельсинки, – сказал Кирилл.

Ева не подняла глаз.

– Рейс перенесли на шесть часов, – сказал он. – Мы сидели у выхода тридцать четыре. И она рассказала мне, как пять лет работала на неотложке. Как однажды в четыре утра вела женщину по инструкции. Тридцать нажатий, два вдоха. Женщина считала вслух, потому что у нее не было сил считать про себя. И все получилось. А у Евы потом месяц дрожали руки.

За столом стало тихо.

– И я тогда подумал, – сказал Кирилл, – что двадцать лет ищу людей, которые не бросают трубку.

Дробышев одобрительно стукнул ладонью по скатерти. Кто-то сказал «вот это по-человечески». Женщина из фонда достала телефон.

Ева улыбнулась ровно настолько, насколько улыбается жена.

На парковке она дошла до своей машины и не села.

– Ева.

– Не сейчас.

– Ева.

Она обернулась.

– Это было мое, – сказала она. – Не наше. Мое.

– Им нужно было поверить.

– Им нужна была история. Любая. Пресс-служба написала вам две страницы. Общие ценности, постепенное сближение. Можно было прочитать по бумажке.

– По бумажке не верят.

– А теперь верят, – сказала она. – Вы отдали шесть часов моей жизни за одобрительный стук ладонью по скатерти. Дробышев завтра расскажет это жене. Через неделю это будет в отраслевом канале с моей фотографией.

Кирилл молчал.

Дождь кончился, и на асфальте стояли фонари вверх ногами.

– Я не думал, что это твое единственное, – сказал он наконец.

– Это не единственное, – сказала Ева. – Это единственное, что я вам рассказала.

Он шагнул к ней. Остановился на расстоянии, которое нельзя было занести ни в один подпункт.

– Извини, – сказал он.

Она открыла дверь машины.

– По договору за причиненный ущерб полагается компенсация, – сказала она. – Но подарки до пяти тысяч, так что не утруждайтесь.

Первого ноября Пятаков вызвал ее в переговорную «Азот».

На столе лежала распечатка, скрепленная в углу, и термос.

– Отчет за октябрь, – сказал он. – Я обязан ознакомить обе стороны.

Ева села.

– Подпункт «а». Совместное нахождение вне протокольных мероприятий. Неделя с двадцатого по двадцать шестое: шесть часов сорок минут при лимите четыре.

– Мост в Бродах.

– Я знаю, что мост. Я поэтому и говорю с вами, а не с фондом. – Он перевернул лист. – Подпункт «в». Переписка вне корпоративных систем. Формально ноль.

– Формально.

– Двести четырнадцать сообщений в поле «примечание к заявке», Ева Сергеевна. Из них по существу заявки семьдесят одно.

Он положил перед ней выгрузку. Строчки шли столбиком, с датами и временем.

«Ты когда спишь».

«После заявки 4472».

Ева смотрела на эти две строчки и думала, что в жизни не видела ничего более постыдного и более своего одновременно.

– Что вы напишете? – спросила она.

Пятаков отвинтил крышку термоса.

– «Признаков нарушения пункта двадцать один не установлено», – сказал он. – В этот раз.

– Почему?

– Потому что перечень закрытый. Шесть сорок это подпункт «а», а подпункт «а» имеет оговорку про служебную необходимость, и мост это служебная необходимость. Я не выдумываю нарушения, Ева Сергеевна. Я их считаю.

Он подул на чай.

– Хотите знать, зачем вообще нужен двадцать первый пункт? Вы ведь думаете, что это чья-то злая шутка.

– Я думаю, что это формальность.

– Я двенадцать лет проработал в компании, которая делала трубопроводную арматуру. Четыреста двадцать человек, три цеха, свой поселок. Владелец влюбился. Женился. Через шесть лет развелся, и суд поделил доли, потому что доли покупались в браке. Новый совладелец продал свою половину людям, которым был нужен участок, а не арматура. – Он аккуратно завинтил крышку. – Поселок стоит. Цеха нет.

– И вы решили, что виновата любовь.

– Я решил, что виновато отсутствие пункта, – сказал Пятаков. – Любовь я не осуждаю. Я просто видел смету.

Он подвинул к ней бланк.

– Пятое ноября. От руки.

Домой она вернулась в девять сорок.

Фары выхватили ворота, забор и чужую машину, стоящую поперек въезда так, чтобы ее нельзя было объехать.

Женщина вышла навстречу, застегивая пальто. Светлые волосы, собранные низко. Ева знала ее по фотографиям в деле и по одному видеозвонку четырнадцатого августа.

– Здравствуйте, Ева Сергеевна, – сказала Инга. – Не буду отнимать много. Я в город на два дня.

– Кирилл в Мюнхене.

– Я знаю, где Кирилл. Я к вам.

Она достала сигарету, но не прикурила, просто держала.

– Как вам в Ольховке? Я тут прожила четыре года. Дверь в аппаратной все еще чмокает?

– Все еще.

– Хорошая дверь. – Инга улыбнулась. – Я хотела сказать вам спасибо. Правда. Вы очень удобная жена. Никаких претензий на доли, никаких сцен, все по бумаге.

– Если это все.

– Не все. – Инга посмотрела на дом. – Вы ведь думаете, что двадцать первый пункт придумал юрист. Этот, с треснувшим колпачком в кармане.

– Барсов.

– Барсов писал буквы. Пункт придумала я. И я же настояла на закрытом перечне и на декларациях. Знаете почему? Потому что чувства к делу не пришьешь. А декларацию пришьешь.

Ева не пошевелилась.

– Четвертого декабря заседание, – сказала Инга. – По порядку общения с ребенком. Кирилл просит расширить график и оставлять Тимофея у себя на неделю в месяц. Он вам, конечно, сказал.

Молчание длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы стать ответом.

Инга кивнула.

– Значит, не сказал.

Она убрала сигарету обратно в пачку.

– Вас вызовут свидетелем, Ева Сергеевна. Как супругу. Вас спросят под присягой, что у вас за семья и что вы к нему чувствуете. – Она открыла дверь машины. – И к этому моменту у судьи на столе будет лежать ваша декларация. Написанная от руки. О том, что вы не чувствуете ничего.