Глава 3. Сергеевна

В кофейне у Ленинградского вокзала пахло сырыми куртками.

Ира пришла за двадцать минут и села так, чтобы видеть дверь. Перед ней стоял американо, к которому она не притронулась, и лежала папка на кнопке. В папке были выписки, копия договора залога, посадочный талон и отчет о командировке.

Она сто раз представляла себе Аллу за эти три года. Получалась крупная женщина с тяжелым подбородком и громким голосом, из тех, кто в очереди говорит: женщина, вас тут не стояло.

В одиннадцать двадцать в дверь вошла маленькая женщина в сером плаще, с рюкзаком, и сразу нашла Иру глазами.

– Дорохова? – сказала она.

– Да.

– Ковалева. – Она села, поставила рюкзак на соседний стул и расстегнула плащ. – У меня обратная в пятнадцать сорок. Тимофей с соседкой.

Руки у нее были красные и сухие, с потрескавшейся кожей у ногтей. Ира узнала эти руки. Так выглядели руки у медсестры в процедурном, куда она ходила зимой на уколы.

– Вы медработник?

– Поликлиника, детское отделение, – сказала Алла. – И на дому колю по вечерам. Кофе не берите мне, я не буду.

Она достала из рюкзака термос, отвинтила крышку и налила себе чаю.

– Он у меня живет, – сказала она. – С пятницы. Спит на кухне, на раскладушке.

– Он сказал, что вернулся к семье.

– Он много чего говорит.

Алла отпила из крышки и посмотрела на Иру прямо, без всякой женской разведки.

– Я вас не жалею, – сказала она. – Сразу говорю, чтобы вы не ждали. Мне некогда вас жалеть. Я тут не за этим.

– А за чем?

– За тем же, за чем и вы. Я хочу знать, сколько.

Ира открыла папку.

– Четыре миллиона девятьсот двенадцать тысяч четыреста восемьдесят рублей, – сказала она. – И шестьдесят копеек.

Алла поставила крышку на стол. Чай качнулся.

– На вас?

– На меня. Поручительство по его ИП. Кредит на мое имя. И залог квартиры.

– Какой квартиры?

– Моей. Бабушкиной. Однушка на Первомайской.

Алла закрыла глаза на секунду, потом открыла.

– Значит, дошел до жилья, – сказала она.

Что-то в этой фразе было такое, от чего у Иры под ложечкой стало холодно.

– Что значит дошел?

– То и значит. – Алла подвинула к себе салфетку и стала машинально складывать ее вчетверо. – Ирина Павловна, вам он как рассказывал, почему мы разошлись?

– Он сказал, что ушел сам. Что вы тяжелый человек и вынимали из него душу.

– Ага, – сказала Алла. – Красиво.

Она развернула салфетку и сложила снова.

– Восемь лет назад он оформил кредит на мою мать, – сказала она. – Четыреста тысяч. Мама инвалид второй группы, после инсульта, она документы читать не может, у нее правая сторона не работает и в глазах двоится. Он привез ей бумаги, сказал: Раиса Ивановна, распишитесь, это по льготе на лекарства.

Ира сидела не шевелясь.

– Я узнала через полгода, когда стали звонить. – Алла говорила ровно, как будто зачитывала карту больного. – Я его выставила. Вещи собрала и на площадку вынесла. Через два месяца он познакомился с вами.

– Он мне сказал, что ушел из-за скандалов.

– Он и вам через восемь лет скажет, что ушел из-за скандалов.

Официантка принесла кому-то поднос, и он звякнул.

– Тот кредит вы закрыли? – спросила Ира.

– Пять лет платила. По девять тысяч в месяц. Закрыла в позапрошлом году, в апреле.

Ира достала из папки распечатку и развернула ее на столе.

– Тогда я не понимаю одну вещь, – сказала она. – Посмотрите.

Она провела пальцем по колонке. Пятое число. Сорок пять тысяч. Пятое число. Сорок пять тысяч. Двадцать четыре строчки подряд, ровные, как шов.

– Он сказал, что платит вам на Тимофея, – сказала Ира. – Шестьдесят тысяч в месяц занятия, из них сорок пять он переводит. Два года. Он сказал: как штык.

Алла наклонилась к листу. Читала долго. Потом подняла голову.

– Я не получала от него ни рубля, – сказала она.

– Тут написано.

– Я вижу, что написано.

– Ковалева А. В., – прочитала Ира вслух. – Это же вы.

– Я Сергеевна, – сказала Алла.

Ира смотрела на строчку и не могла заставить себя понять то, что уже поняла.

– Алла Сергеевна Ковалева, – сказала Алла. – Тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Хотите, паспорт покажу?

Она уже расстегивала рюкзак.

– Не надо, – сказала Ира.

– Надо.

Алла положила паспорт на стол, раскрытый, и придержала пальцем. Ковалева Алла Сергеевна.

Ира смотрела на страницу и слышала, как за спиной шипит кофемашина.

– Тогда кто, – сказала она.

– Я думала, вы мне скажете.

– У него есть сестра?

– Нет. Он единственный.

– Мать?

– Валентина Петровна, умерла в девятнадцатом году. И она была Ковалева В. П., не А. В.

Алла закрыла паспорт и убрала.

– Дочь? – спросила Ира. – Может, до вас у него кто-то был?

– Ему тридцать девять. Со мной он с двадцати двух. – Алла помолчала. – Хотя я теперь уже ни в чем не уверена.

Они сидели молча. У Иры остыл американо, и на поверхности была пленка.

– Занятия у Тимофея есть? – спросила Ира.

– Есть. Дефектолог два раза в неделю и логопед. Двадцать восемь тысяч в месяц.

– Кто платит?

– Я, – сказала Алла. – Я и мама с пенсии добавляет. У нее двадцать одна тысяча.

Ира взяла чашку и поставила обратно, не отпив.

Значит, менингит был. Значит, Тимофей был. Значит, единственная правда во всей его речи в прихожей была про мальчика, которого он видел одиннадцать раз, и даже эта правда работала на вранье.

– Зачем вы его пустили? – спросила Ира.

Алла посмотрела в окно, на мокрую площадь трех вокзалов.

– Мне от него нужна одна бумага, – сказала она.

– Какая?

– Не сегодня.

– Алла Сергеевна.

– Я сказала: не сегодня. – Она повернулась. – Ирина Павловна, я вам помогу. Я знаю про него то, чего вы не знаете, и я скажу. Но я вам не подружка. У меня свой интерес, и я вас про него предупреждаю заранее, чтобы потом вы не говорили, что вас опять обманули.

Ира усмехнулась, коротко и криво.

– Меня уже один раз предупреждали заранее, – сказала она. – Мама. Три года подряд.

– Значит, поймете.

Алла завинтила термос.

– Второго июня, – сказала Ира. – Договор залога подписан вторым июня. Меня в этот день в Москве не было. Я была в Нижнем, на складе, у меня посадочный, отчет, гостиница.

– И подпись там ваша?

– Похожа. Очень похожа. С завитком.

Алла застегнула рюкзак и встала.

– Тогда вы знаете, что вам делать, – сказала она. – И знаете, что после этого назад не отыграете.

– Знаю.

– Он вам будет звонить и говорить, что вы его убиваете, – сказала Алла. – И плакать будет. Он умеет. Вы держитесь за бумагу, а не за голос.

Она уже отошла на два шага и вернулась.

– И вот еще. Не подписывайте ничего, что он привезет. Вообще ничего. Даже если там будет написано, что он вам должен.

В электричке она уехала в пятнадцать сорок, а Ира осталась сидеть за столиком до половины пятого.

Потом она достала телефон и зашла в госуслуги.

Выписка из реестра пришла на почту через сорок минут, пока Ира ехала в метро. Она открыла ее на Павелецкой, стоя у стены, и увеличила пальцами.

Обременение: ипотека в силу договора. Дата регистрации восемнадцатое июня. И ниже, мелким шрифтом, строчка, из-за которой Ира вышла из вагона не на своей станции.

Заявление подано в электронной форме, подписано усиленной квалифицированной электронной подписью Дороховой И. П.

Ира никогда в жизни не получала электронную подпись. Она даже не знала, где их выдают.

Отдел полиции на Люблинской находился в двухэтажном здании с крыльцом и синей вывеской. Ира приехала туда в шесть двадцать вечера, с папкой на кнопке.

В дежурной части было душно. За стеклом сидел лейтенант, молодой, с коротко стриженным затылком, и что-то писал.

– По какому вопросу?

– Заявление.

– О чем?

– О мошенничестве, – сказала Ира.

Лейтенант поднял голову.

– Сумма?

– Четыре миллиона девятьсот двенадцать тысяч.

Он положил ручку.

– Проходите.

Бланк ей выдали в кабинете на втором этаже. Ира села за стол, сдвинула в сторону чужую кружку и стала писать от руки, печатными буквами, как привыкла заполнять акты приемки.

Она писала полтора часа. Даты, номера договоров, суммы, кто, когда, при каких обстоятельствах. Она приложила копию договора залога, посадочный талон, отчет о командировке, выписку из реестра и распечатку по счету.

Когда она дошла до последней страницы, там было напечатано предупреждение об ответственности за заведомо ложный донос и место для подписи.

Ира прочитала его. Все три строчки, целиком, от первого слова до последнего.

Она сидела над этими тремя строчками дольше, чем над всем заявлением.

За три года она не прочитала ни одной бумаги, которую подписывала. Ни одной. Она читала чужие договоры на сорок миллионов и ловила в них лишние запятые, а свои подмахивала на весу, стоя в очереди, в машине, на подоконнике, потому что у нее вечно была планерка.

Она прочитала. И расписалась. Завиток вышел кривой.

Талон-уведомление ей выдали в двадцать сорок. Синеватая бумажка с номером и датой, и в графе стояло имя дежурного, и Ира сложила ее пополам и убрала во внутренний карман, к паспорту.

На крыльце было темно и мокро.

Телефон зазвонил, когда она спускалась по ступенькам. Игорь.

Ира остановилась под фонарем. Досчитала до трех. Взяла.

– Ир, – сказал он, и голос был теплый, уставший, домашний. – Ты чего трубку не берешь весь день?

– На работе была.

– Ир, я в среду денег привезу. Тысяч тридцать наскребу. Немного, но хоть проценты закроешь.

– Хорошо.

Пауза.

– Ты не злишься? – спросил он.

Она смотрела на мокрый асфальт, на котором фонарь лежал желтым пятном.

– Я подумала, – сказала Ира. – Ты, наверное, прав. Ты сдашь объект в декабре и закроешь. Я подожду.

Он выдохнул в трубку. Она услышала это очень отчетливо.

– Умница, – сказал Игорь. – Ир, ты умница. Я так и знал. Ты у меня единственный человек, который не истерит.

– Я не истерю.

– Я тебя за это и люблю.

Внутри кармана лежала синяя бумажка с номером.

– Слушай, – сказал он уже другим тоном, между делом. – Ты там в квартире ничего не разбирала?

– В смысле?

– На антресоли. Слева, за одеялами. Коробка из-под ботинок.

Ира стояла очень тихо.

– Я туда не лазила, – сказала она.

– Не лазь, ладно? Я заберу. Там ерунда, старые бумаги по объектам, но мне нужно.

– Хорошо.

– Все, целую. В среду наберу.

Он отключился.

Ира дошла до остановки и села на скамейку под козырьком, потому что ноги не держали.

Телефон дернулся еще раз. Сообщение с тверского номера.

«В четверг в одиннадцать. Нотариус, Симоновский Вал, 12. Возьмите паспорт. А. С.»

Ира прочитала его дважды.

Не давайте больше ни одной подписи, сказала женщина за стеклом в окне номер пять. Никому. Ни ему, ни нам, ни родственникам.

Автобус подошел, открыл двери, постоял и уехал без нее.

Дома она включила свет в прихожей, сняла ботинки и посмотрела вверх.

Антресоль была закрыта.