Глава 1. Две сумки

Ира резала лук, когда в коридоре зашуршала пленка.

Этот звук она знала наизусть. Пленка лежала на коробках с плиткой седьмой месяц. Коробки стояли вдоль стены от двери до вешалки, и каждый, кто шел в комнату, задевал их бедром. У Иры на левом бедре с зимы не сходил синяк. Он просто переползал с места на место, желтел по краям и снова наливался.

Сейчас по пленке проволокли что-то тяжелое.

– Игорь?

Он не отозвался. Ира положила нож, вытерла руки о полотенце и вышла в коридор.

Там стояли две сумки. Синяя спортивная, с которой он ездил на объекты. И клетчатая, огромная, с ней они когда-то ездили в Абхазию. Клетчатая была уже застегнута. Синяя еще нет, из нее торчал рукав серой толстовки.

Игорь сидел на корточках и заталкивал этот рукав внутрь.

– У тебя горит, – сказал он.

– Лук не горит. Я его режу.

– Значит, сковородка.

Ира вернулась на кухню, сдвинула сковородку, выключила конфорку. На это ушло секунд пятнадцать. Пятнадцать секунд она думала о том, что сумок две, а дольше трех дней командировок у него не бывает, и на три дня хватает рюкзака.

Она вышла обратно. Игорь уже стоял. Высокий, в чистой рубашке, с мокрыми после душа волосами. Он всегда мылся перед дорогой.

– Сядь, – сказал он.

– Я постою.

– Ир, сядь.

Она села на пуфик у вешалки, на который никто никогда не садился, потому что на нем лежали пакеты. Пакетов не было. Он их убрал. Он готовился.

– Я уезжаю, – сказал Игорь.

– Куда.

– К Алле.

Слово упало на пол между ними и осталось лежать. Ира смотрела на свои руки. От лука пальцы были влажные, и она вытирала их о джинсы, снова и снова, одним и тем же движением, хотя вытирать было уже нечего.

– К Алле, – повторила она.

– У меня там сын. Ему девять. Я его за восемь лет видел одиннадцать раз. Я считал.

– Ты считал.

– Я считал, – сказал он спокойно. – Ир, я не влюбился. Ты не думай ерунды. Я туда не за счастьем еду. У меня перед ними долг, и я его восемь лет не отдавал.

С Аллой Ира была знакома только по имени. Алла звонила два раза за три года и оба раза говорила ровным, каким-то канцелярским голосом. Ира знала про нее ровно то, что рассказывал Игорь. Что она тяжелый человек. Что она вынимала из него душу. Что он ушел от нее, когда Тимофею был год, и это было единственное правильное решение в его жизни.

Ира тогда слушала и думала, какой он смелый.

Сейчас она сидела на пуфике и понимала, что уже слышала эту историю. Просто в тот раз он уходил в ее сторону.

– Ты ушел от них ко мне, – сказала она. – А теперь уходишь от меня к ним.

– Да.

– И это тоже правильное решение?

Он потер лоб.

– Ир, ты сильная. Ты всегда была сильная. Ты завтра встанешь, пойдешь на работу, тебе там все скажут, что ты молодец. У тебя мать есть, Женька есть, у тебя жизнь есть. А у Аллы ничего нет, кроме пацана, которого я бросил.

– Я тоже человек, Игорь.

– Ты человек, который справляется, – сказал он. – Это не оскорбление. Это комплимент.

Он говорил это без злобы и без вызова. Он в это верил. Вот что было хуже всего. Он стоял в ее прихожей, над коробками плитки, которую сам привез в феврале, и верил, что поступает как порядочный мужчина.

Плитку он тогда привез в субботу. Восемь коробок, серо-бежевая, под камень, привез сам, на газели, таскал в одиночку и сорвал спину. Вечером лежал на полу, а Ира мазала ему поясницу и смеялась. Он говорил: с кухни начнем, к маю закончим, будешь у меня жить как человек.

Май прошел. Плитка стояла.

– А ремонт? – спросила она.

Игорь моргнул. Первый раз за весь разговор он сбился.

– Что ремонт.

– Кредит на ремонт. Девятьсот тысяч. Ты его платишь?

– Я плачу, – сказал он быстро. – Я все плачу. Ир, это моя история, не лезь туда. Разберусь.

– Ты уезжаешь.

– И плачу. Одно другому не мешает.

Он присел, дернул молнию на синей сумке. Молния заела, он дернул сильнее, ткань хрустнула.

Потом он поднялся и пошел в комнату. Ира слышала, как открылась антресоль, как он шарит там рукой. Он вернулся с черной папкой на молнии, той самой, где лежали его документы, и сунул ее в клетчатую сумку сверху, поверх вещей.

Ира это видела. И не поняла, зачем в Тверь везти папку с бумагами. Она подумала об этом две секунды и забыла на трое суток.

– Ключи оставишь? – спросила она.

– Оставлю.

Он положил на тумбочку связку. Свою, с брелоком-карабином. Один ключ на связке был лишний, длинный, с синей резинкой на головке. Ира его не узнала и решила, что это от объекта.

– Игорь.

– Что.

– Ты меня хоть раз любил?

Он посмотрел на нее и ответил честно, и от этой честности у нее заложило уши.

– Я тебя и сейчас люблю, – сказал он. – Просто это ничего не решает.

Они познакомились три с половиной года назад в торговом зале, у стеллажа с керамогранитом. Он приехал скандалить от лица заказчика, шестнадцать квадратов брака, и требовал старшего. Старшей была Ира. Она за одиннадцать минут разобрала его накладную, нашла, что партия пришла не та, оформила возврат и выдала ему бумагу, где все было расписано по пунктам.

Он тогда посмотрел на бумагу, потом на нее и сказал: у вас в голове что, эксель.

Через неделю он приехал с коробкой эклеров и без всякой накладной.

Ира двенадцать лет работала в закупках. Она читала договоры на сорок миллионов, ловила в них лишние запятые и меняла подрядчиков из-за одного неправильно написанного слова. На работе ее называли занудой и говорили это с уважением.

Дверь захлопнулась в девятнадцать сорок.

Ира постояла в коридоре. Потом вернулась на кухню и доделала ужин, потому что лук был уже порезан, а выбрасывать еду ее не учили. Она пожарила лук, добавила фарш, посолила. Съела две ложки прямо со сковородки, стоя. Остальное убрала в контейнер.

Ночью она проснулась в три и лежала, слушая, как в стояке шумит вода.

Субботу она провела в движении. Перестелила белье, вымыла холодильник, вынесла на помойку два пакета, отнесла в стирку его серую рубашку, которую он забыл на стуле.

В нагрудном кармане рубашки лежала бумажка, сложенная вчетверо. Чек банкомата. Внесение наличных, пять тысяч рублей, шестнадцатое августа, назначение платежа она прочитала мельком: погашение по договору. Номер договора длинный, цифры прыгали.

Ира положила чек на подоконник, под горшок с фиалкой, и пошла развешивать белье.

В воскресенье позвонила мать.

– Игорь где? – спросила Нина Аркадьевна вместо здравствуй.

– В командировке.

– В воскресенье?

– У них объект горит.

Мать помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы обозначить, что она все понимает.

– Ир.

– Мам, все нормально.

– Я тебе три года говорю одно и то же, – сказала мать. – Ты меня три года не слышишь.

– Мам.

– Все, молчу.

Вечером написала Оксана, звала в парк. Ира ответила, что болит голова. Оксана прислала три смайлика и обещание позвонить.

Ира сидела на кухне до полуночи с выключенным светом. Она составляла в голове план: позвонить ему в среду, спокойно, без слез, обсудить квартиру, вещи, деньги за интернет. Она была сильная. Он правильно сказал. Она умела составлять планы.

В понедельник в девять двенадцать зазвонил телефон.

Ира была в переговорной, шло совещание по осенним поставкам, на экране висела таблица. Номер незнакомый, городской. Она сбросила.

Через сорок секунд он позвонил снова.

Ира вышла в коридор и приняла вызов.

– Ирина Павловна Дорохова? – женский голос, молодой, с рабочей скороговоркой. – Первый Столичный банк, отдел по работе с просроченной задолженностью, меня зовут Кристина. Разговор записывается.

– Слушаю.

– Ирина Павловна, у вас образовалась просроченная задолженность. Скажите, вы планируете ее гасить?

– Какая задолженность?

Пауза. В трубке щелкнула клавиатура.

– Ирина Павловна, я вижу у нас по вам три действующих обязательства. Уточните, вы подтверждаете, что являетесь поручителем по кредитному договору индивидуального предпринимателя Ковалева Игоря Анатольевича?

Ира прислонилась плечом к стене. Стена была холодная.

– Повторите, – сказала она.

– Договор поручительства номер четыре четыре семь один дробь пэ, дата четырнадцатое марта позапрошлого года. Сумма основного долга два миллиона восемьсот тысяч.

Четырнадцатое марта. Нотариальная контора на Автозаводской, окно номер три, очередь из семи человек, и он сзади, у нее над ухом: Ир, ну быстрее, у меня объект горит, тут просто согласие, две подписи и все.

Она подписала две. Или три. Она смотрела не на бумаги, а на часы, потому что в двенадцать была планерка.

– Дальше, – сказала Ира.

– Кредитный договор номер восемьдесят восемь двести тринадцать от одиннадцатого сентября прошлого года, заемщик Дорохова Ирина Павловна, сумма девятьсот тысяч, цель ремонт жилого помещения. Последний платеж прошел в марте. С апреля просрочка.

– С апреля, – повторила Ира.

– С апреля, – подтвердила Кристина. – Пять полных периодов.

Пять месяцев он ходил по этой квартире, ел ее борщ, чинил ей смеситель и говорил: я плачу, все под контролем.

– И третье, – сказала Кристина. – Договор залога недвижимого имущества от второго июня этого года. Ипотека в силу договора. Предмет залога однокомнатная квартира, Первомайская, дом сорок один, квартира двенадцать. Обеспечение по кредиту на полтора миллиона.

Мимо прошел Дима из логистики, показал глазами на переговорную, сделал жест: ты идешь? Ира кивнула. Дима ушел.

– Это моя квартира, – сказала она.

– Да, залогодатель Дорохова Ирина Павловна.

– Это квартира моей бабушки.

Кристина в трубке молчала вежливо.

Второе июня. Ира держалась за холодную стену и вспоминала, потому что второе июня она помнила очень хорошо. Первого она улетела в Нижний, на ревизию склада, третьего вернулась. Три дня, гостиница на набережной, вечером кофе на площади. Второго июня она с восьми утра до девяти вечера считала поддоны с ламинатом на складе в Дзержинске.

Он встретил ее в аэропорту с розами. Он никогда не встречал ее с розами. Повез в ресторан на Покровке, заказал вино за четыре тысячи и смеялся, что дела наконец пошли.

– Ирина Павловна, вы меня слышите?

– Слышу.

– Общая сумма требований по трем обязательствам с учетом процентов и неустойки на сегодняшнее число четыре миллиона девятьсот двенадцать тысяч четыреста восемьдесят рублей шестьдесят копеек, – сказала Кристина. – Скажите, когда планируете внести платеж?

Ира смотрела в окно на парковку. Там разворачивалась фура, и парень в жилетке махал ей рукой.

– Шестьдесят копеек, – сказала она.

– Что, простите?

– Ничего.

– Так когда планируете?

– Мне нужно подумать.

– Ирина Павловна, я обязана предупредить. При просрочке свыше девяноста дней банк вправе обратить взыскание на предмет залога.

– Это моя квартира, – сказала Ира еще раз.

– Я вас поняла. Хорошего дня.

Она вернулась в переговорную, села, посмотрела на таблицу. Кто-то спросил, сколько по кухонным мойкам осталось на складе в Твери. Ира ответила: четыреста двенадцать штук. Ответила правильно. Она всегда помнила цифры.

В два часа она сказала, что у нее температура, и уехала.

Дома было тихо. В прихожей стояли коробки с плиткой под пленкой. Ира прошла мимо, задела бедром, сморщилась.

Она села за кухонный стол и положила перед собой телефон.

Игорь не брал. Три раза, пять раз, восемь. На девятый сбросил. Потом пришло сообщение: «Ир, я на объекте. Вечером наберу».

Вечером он не набрал.

Ира сидела за столом лицом к стене. На стене висел календарь с котятами, который мать привезла в январе, и на нем был отмечен красным день, когда они собирались начать кухню.

Она смотрела на стену.

В какой-то момент в трубе зашумела вода, значит, соседи сверху встали. Потом шум прекратился. Потом снова начался. Потом на стену лег серый прямоугольник от окна, и Ира поняла, что уже светло.

Она так и не встала за все это время. Только один раз, ближе к ночи, протянула руку и сняла с подоконника чек банкомата из-под фиалки. Развернула. Расправила ладонью.

Внесение пять тысяч рублей. Шестнадцатое августа.

А просрочка, сказала Кристина, с апреля.