Глава 3. Тот же мастер

Записаться удалось на вторник, на девять сорок.

В регистратуре спросили фамилию, и Наташа сказала: Крайнова. Девушка нашла ее в базе и удивилась.

– Вы у нас были в двадцать первом.

– Была.

– Пять лет назад.

– Значит, пора.

Она села в коридоре на серый диван, положила сумку на колени и стала смотреть на аквариум. Рыбы там были дорогие и вялые. Рядом гудел кулер, и женщина в пуховике набирала воду в пластиковый стаканчик, придерживая живот локтем.

Все женщины в этом коридоре держали в руках одинаковые синие папки.

Наташа пришла сюда не за приемом. Прием был поводом, за который она заплатила тысячу восемьсот, и это была самая честная тысяча восемьсот в ее жизни, потому что она действительно не была у врача пять лет и действительно собиралась зайти в кабинет.

Дверь в конце коридора открылась в десять минут одиннадцатого.

Алина вышла оттуда с папкой и с телефоном у уха и говорила в трубку тем голосом, каким говорят с мамой.

– Мам, ну все нормально. Все хорошо. Я потом наберу.

Она сунула телефон в карман, подняла глаза и увидела Наташу.

И у нее сделалось такое лицо, будто она встретила родственницу.

– Ой! Здравствуйте! Это же вы!

– Здравствуйте.

– Я вас сразу узнала. – Алина плюхнулась на диван рядом, так близко, что Наташа почувствовала ту же ваниль. – Я про вас маме рассказывала, честное слово. Говорю, нашла наконец мастера, которая не сушит.

– Спасибо.

– А вы чего тут?

– Профилактика.

– А, ну да. Надо. – Алина расстегнула пуховик и выдохнула. – А я вот.

Она положила папку на колени и открыла ее не потому, что Наташа спросила, а потому, что не открыть не могла.

Снимок был маленький, серо-черный, глянцевый, с белыми буквами по краю.

– Двенадцать недель. Вот тут голова, видите? А это ножка. Врач говорит, все по срокам. Август будет.

Наташа смотрела на снимок.

У нее в шкафу, в коробке из-под обуви, лежал такой же. Май, тринадцать лет назад, другая клиника, тогда еще на Гагарина. Игорь стоял в коридоре и не пошел с ней в кабинет, потому что боялся, а потом взял снимок и носил его в бумажнике, пока тот не стерся на сгибе.

– Красивый, – сказала Наташа.

– Правда? – Алина засмеялась и вытерла глаз ребром ладони. – Я сегодня уже два раза ревела. Я вообще не такая, я не плакса.

– Он был с вами?

– Кто? – Алина осеклась и заулыбалась виновато. – А. Нет. Он на объекте. Он оплатил все, программу целиком, восемнадцать семьсот, ему просто не вырваться было.

– Понятно.

– Вы не думайте про него плохо. – Алина повернулась к ней всем корпусом. – Он знаете какой? Он мне сразу все сказал. Прямо в первый вечер. Женат, дочь, ипотека, никаких обещаний. Он честный.

Наташа поставила сумку на пол.

Руки надо было куда-то деть, и она положила их на колени, ладонями вниз, как в кресле у стоматолога.

– И вы согласились.

– Я думала, я на месяц. – Алина пожала плечами. – А получилось два года. Знаете, как это бывает? Никак не бывает. Просто однажды понимаешь, что у тебя вся жизнь по его графику.

– И как он решил?

– Он уже решил. – Алина сказала это твердо, как заученное. – До лета. Он квартиру ей оставляет, всю, он не зверь. И дочку не бросит, будет платить. А мы студию берем на Пушкарской, задаток внесли уже, четыреста тысяч.

– Четыреста.

– Ну да. У него оставались от комнаты, он бабушкину комнату продавал когда-то, на Клубной вроде. – Алина понизила голос. – Он вообще не жадный. Он мне даже про эти деньги говорил: Алин, это последнее мое личное, я его на нас потрачу.

В коридоре пахло хлоркой и чем-то сладким от кулера.

Наташа почувствовала, как правая рука сама собой собралась в кулак, и как в этом кулаке появилось знакомое горячее, то самое, из-за чего девять лет назад по кухне летели осколки чашки с зайцем, а четыре года назад в коридоре офиса на нее смотрели чужие люди.

Она разжала пальцы.

Она уже знала, чем это заканчивается. Три дня победы и списание первого числа.

– А жена? – спросила Наташа ровно.

– А жена его не отпускает. – Алина сказала это с искренней жалостью. – Из-за квартиры держит. Он говорит, она ему прямым текстом: уйдешь, останешься без всего. Представляете, четырнадцать лет с человеком, и вот так.

– Представляю.

– Я ее видела один раз, я вам рассказывала. – Алина помолчала. – Мне ее даже жалко, если честно. Она же не виновата, что он ее разлюбил. Просто так вышло.

– Просто так вышло.

– Мама мне говорит: он тебя обманывает, дурочка. – Алина улыбнулась в пол. – А я ему верю. Мне без этого никак сейчас.

Она вдруг посмотрела на Наташу внимательно.

– Вам плохо? Вы бледная какая-то.

– Душно.

– Давайте я вам воды принесу?

И она встала и пошла к кулеру, и налила стаканчик, и принесла, придерживая его двумя пальцами, чтобы не расплескать.

Наташа взяла и выпила.

– Спасибо.

– Не за что. – Алина застегнула пуховик. – Мне бежать. Так я четвертого приду, да? Вы не забудьте про меня.

– Не забуду, – сказала Наташа. – Я вас точно не забуду.

На улице было минус одиннадцать и очень светло.

Наташа дошла до остановки, села на лавку под козырьком и просидела там четыре автобуса.

Она не плакала. Она думала о том, что Алина сказала правду. Всю, целиком, от первого слова до последнего. Просто эту правду ей выдали в готовом виде, как выдают справку, и она честно носила ее два года и верила каждой строчке.

И Валентина Петровна тоже говорила правду. И Игорь говорил правду, все четырнадцать лет, свою собственную, в которой он один тянул, никого не мог оставить голым и очень устал.

Правда была у всех. Не было только счета.

Телефон завибрировал.

Кира: мам ты придешь в четверг на собрание

Наташа: приду

Кира: точно?

Наташа: точно

Она убрала телефон и встала.

В отделении на Октябрьской было тепло и пахло принтером.

Наташа открыла счет на свое имя. Девушка в зеленом жилете спросила, нужна ли карта, и Наташа сказала, что нужна, и получила ее через двенадцать минут, белую, безымянную, с криво напечатанным номером.

Потом она села в кресло у окна и открыла на телефоне приложение.

Один, четыре, ноль, восемь. Четырнадцатое августа.

Накопительный счет назывался Кухня. Они завели его четыре года назад, когда у них отвалилась дверца у нижнего шкафа и Игорь сказал: все, хватит, копим нормально. Она клала туда чаевые, все до копейки, по двести, по пятьсот, иногда по тысяче, и в декабре, после новогодних укладок, положила восемь.

Двести сорок шесть тысяч триста рублей.

Наташа нажала перевод.

Приложение спросило: подтвердите операцию.

Она посидела секунду.

Потом подумала, что за эти четыре года не купила себе ни одного пальто.

И нажала.

Деньги ушли за две секунды, буднично, как уходит любой платеж. На новой белой карте появилась цифра, и цифра была неприлично большая, и это были три месяца и две недели ее собственной жизни по семьдесят пять тысяч в месяц.

Наташа удалила приложение с телефона.

Юрист Марина Львовна сидела на Октябрьской, во втором подъезде, на втором этаже, в кабинете с фикусом и обогревателем.

Полторы тысячи за час.

Она листала папку с зеленой резинкой и разговаривала не как в кино, а как терапевт, который видел все и уже не расстраивается.

– Квартира куплена в браке. Оформлена на мужа. Пополам. Хоть на инопланетянина оформи.

– А ипотека?

– Тоже пополам. Долг общий. – Марина Львовна перевернула лист. – Так, комната. Ваша, по наследству, до брака. Продана, деньги в первый взнос. Восемьсот девяносто тысяч.

– Это считается?

– Это отбивается. Не гарантирую, но отбивается, если проследим цепочку. Договор есть, выписку из банка запросим. – Она сделала пометку. – Дальше. Кредит девятьсот тысяч, ноябрь.

– Он его на квартиру взял. Для нее.

– Вот. – Марина Львовна подняла карандаш. – Это важнее всего остального. Долги, взятые в браке, тоже делятся пополам. Если он скажет, что тратил на семью, вы половину этих девятисот понесете на себе. Если вы докажете, что деньги ушли не в семью, весь долг его.

– Как доказать?

– Выписками. Переводы этой Мурашовой. Оплата клиники. Договор задатка на студию, если получится достать. – Она посмотрела поверх очков. – Собирайте все. Скриншоты, чеки, даты. Тихо. И, Наталья Сергеевна, деньги со счета вы сняли зря или не зря, посмотрим по обстоятельствам, но он это увидит сегодня.

– Я знаю.

– Еще одно. – Марина Львовна помолчала. – Про алименты. Сейчас на одного ребенка четверть дохода. Когда родится второй, он подаст на снижение, и станет шестая часть. Это его право.

Наташа посмотрела на нее.

– То есть Кире станет меньше.

– Да. С августа.

Она вышла на улицу в четыре с чем-то, когда уже темнело.

Телефон зазвонил в половине пятого.

– Наташ. – Голос был спокойный и очень тихий, и она этот голос знала: так он разговаривал с монтажниками перед тем, как начать орать. – У меня со счета ушли деньги.

– Ушли.

– Это ты?

– Я.

Пауза длилась четыре секунды.

– Зачем?

– Я посчитала, – сказала Наташа.

– Что посчитала?

– Сколько стоит моя жизнь. Получилось семьдесят пять в месяц. Двести сорок шесть это три месяца и две недели.

– Наташ, ты чего? – Он сглотнул. – Верни, пожалуйста. Ты не понимаешь, у меня там... у меня договоренность.

– Договоренность.

Он замолчал.

Она услышала на том конце ветер и чей-то крик про кран, и как он отошел в сторону.

– Дома поговорим, – сказал Игорь.

– Поговорим.

Она нажала отбой первая. За четырнадцать лет она никогда не нажимала отбой первая.

В салоне Света уже вымыла полы и собиралась уходить.

– Наташ, ты сегодня вообще не работала. Все нормально?

– Нормально. Я на пять минут.

Она подошла к стойке, открыла журнал записи и нашла четвертое марта.

Аккуратно, одной чертой, вычеркнула строчку.

Потом пролистала назад, к этой неделе, к субботе, и в графе одиннадцать ноль ноль написала своим ровным почерком с наклоном влево:

Алина. Уход и стрижка.

Достала телефон и набрала сообщение.

Алина, здравствуйте. Это мастер Наташа. У меня освободилось окно в субботу в одиннадцать. Приходите, сделаю вам нормальное восстановление, за счет салона.

Ответ пришел через сорок секунд.

Ойй спасибо огромное!!! Вы лучшая!!! Обязательно приду!!!

Наташа положила телефон на стойку.

Достала из чехла ножницы, японские, за девятнадцать тысяч, подарок на десять лет свадьбы. Протерла лезвия салфеткой, свела и развела их два раза, послушала звук.

До субботы оставалось три дня.