Глава 1. Подрезать концы

В салоне пахло жженым кератином и мандаринами. Света с утра включила у ресепшена диффузор и объяснила это тем, что февраль, а людям нужен запах счастья хотя бы за двести рублей.

Наташа домывала голову Галине Андреевне. Вода шла почти горячая, на самой грани, как та любила.

– Семь лет терпел, Наташ. Семь. Я ему говорю: Вова, ну ты же не мальчик уже.

– Наклоните чуть-чуть.

– И вот развелся. И знаешь что? Помолодел.

– Бывает, – сказала Наташа и промокнула ей волосы полотенцем.

Галина Андреевна ушла в двадцать минут седьмого, оставив на тумбочке двести рублей и запах своего лака, который она приносила с собой уже девять лет и который Наташа тихо ненавидела.

Света посмотрела в журнал.

– У тебя еще одна. Половина седьмого, Алина, только концы. Первый раз к нам.

– Откуда?

– От Ленки Дроздовой. Сказала, ты волшебница.

Наташа вытерла кресло, смахнула чужие волосы с подлокотника и разложила инструмент. Ножницы у нее были японские, Kasho, девятнадцать тысяч. Игорь подарил на десять лет свадьбы, ездил сам в магазин на Свободы и сказал продавцу: дайте самые лучшие, у меня жена мастер. Продавец потом рассказывал ей это в лицах.

Алина пришла в восемнадцать тридцать одну.

Лет двадцать девять. Пуховик светлый, шапка в руке, щеки красные с мороза. Холодный блонд, крашеный примерно полгода назад, отросшие корни в четыре пальца и концы, которые давно просили не подравнивания, а нормального ухода и денег.

– Здравствуйте! Ой, у вас тепло. Я замерзла как собака.

Она села в кресло и сразу посмотрела на себя в зеркало с той особенной жадностью, с какой смотрят женщины, которым есть для кого выглядеть.

– Что делаем?

– Только концы. Совсем чуть-чуть. Мне длину надо.

– Длину надо, – согласилась Наташа.

От Алины пахло сладко. Ваниль и что-то цитрусовое сверху, дешевое, но плотное, из тех запахов, которые остаются на ткани.

В декабре Наташа вытряхивала карманы у Игоря перед стиркой, и от воротника куртки пахло так же. Она тогда подумала на освежитель в машине. У него в машине висела картонная елочка, и она правда пахла чем-то приторным.

Наташа отвела прядь, прищурилась на срез.

– Тут у вас сечение до середины. Могу убрать сантиметра три, будет живее.

– Ой нет. Три много. Мне на лето надо длинные.

– На лето.

– Ну да, – Алина засмеялась, и в этом смехе было что-то очень молодое и очень уставшее одновременно. – У меня к лету изменения намечаются.

Наташа взяла ножницы.

Она сделала первый срез и услышала знакомый чистый звук, за который платят девятнадцать тысяч.

– У меня мужчина, – сказала Алина в зеркало.

Это она сказала так, как говорят про диагноз или про кредит: сразу, чтобы дальше уже не мучиться.

– Ага, – сказала Наташа.

– Он женат.

Ножницы шли ровно.

За семнадцать лет работы Наташа слышала все. Ей рассказывали про аборты, про пьющих мужей, про сыновей, которые не звонят, про свекровей, которые умерли и стало легче. В кресле люди говорят то, чего не говорят подругам, потому что мастер это не человек, а услуга. Мастер держит голову в руках и молчит.

– Вы только не думайте, – быстро добавила Алина. – Я не такая. Я его два года ждала.

– Я ничего не думаю.

– Все думают.

– Голову чуть вниз.

Алина наклонила голову, и стало видно, какая у нее тонкая шея и как на этой шее лежит цепочка с крестиком, дешевая, из тех, что покупают у метро.

– Он не спит из-за нее, – сказала Алина в пол. – Вы понимаете? Он мне звонит в час ночи и говорит: Алин, я не могу больше. Она с ним не разговаривает уже сколько лет. Они как соседи живут. Она даже не спрашивает, как у него день прошел.

Наташа сняла с расчески волос.

Она спросила у Игоря вчера, как день прошел. Он сказал: нормально, объект. Она спросила позавчера. Он сказал: да что там, Наташ, сплошная нервотрепка. Она спросила в четверг, и он ответил уже из ванной, и она не разобрала слов, но ответил.

– Бывает, – сказала Наташа.

– Он терпит из-за дочки. У них дочка, подросток. Он говорит: пока Кире не будет шестнадцать, я не могу.

Ножницы не дрогнули.

Вот в чем штука: они не дрогнули. Наташа много раз потом думала об этом и всегда удивлялась. Руки у нее работали отдельно, спокойные и умные, а внутри что-то очень медленно поехало вниз, как снег с крыши, когда еще не упало, но уже слышно.

– Красивое имя, – сказала Наташа.

– Да? Я думаю, если у нас будет девочка, я тоже что-нибудь такое.

Наташа отвела следующую прядь.

Первый раз это было девять лет назад, и Кире было четыре. Наташа нашла в кармане его рабочей куртки чек из кафе на две тысячи двести и сама не поняла, почему из всех вещей на свете ее ударил именно чек. Она кричала так, что соседи стучали в стену. Она разбила чашку с зайцем, из которой Кира пила какао, и потом ползала по кухне и собирала осколки, чтобы дочь не порезалась. Игорь сидел на табуретке и плакал, по-настоящему, некрасиво, вытирая лицо ладонью. Валентина Петровна приехала на такси в двенадцать ночи, поставила на стол банку с огурцами и сказала: Наташа, у ребенка должен быть отец. Терпи.

Она простила ради дочери. Так это называлось четырнадцать лет. Кире было четыре, и она умела говорить только два слова про папу: пришел и ушел.

– А у него мама еще, – продолжала Алина. – Сердечница, давление. Он ей лекарство возит, дорогущее, почти три тысячи пачка. Валентина Петровна. Такая, знаете, старой закалки, все на сына вешает.

В четверг Наташа стояла в аптеке на Первомайской и покупала эту пачку. Две тысячи восемьсот шестьдесят. Она еще спросила, нет ли аналога подешевле, и провизор сказала, что есть, но лучше не рисковать. Она положила пачку в сумку и в субботу отдала Игорю, чтобы он завез матери.

– И вы ее не видели, конечно, – сказала Наташа.

– Кого? Мать?

– Жену.

Алина помолчала.

– Один раз. Издалека. Он в машине сидел, а она шла к подъезду с пакетами. – Алина пожала плечами. – Обычная. Никакая. Вот честно, я даже расстроилась. Думала, там принцесса какая-нибудь, а там тетка с пакетами.

– Не шевелитесь.

– Ой, извините.

Наташа выровняла срез. Слева было на полсантиметра длиннее, и она сняла лишнее.

Второй раз был четыре года назад, и звали ее Оксана, и она сидела в бухгалтерии на втором этаже. Наташа приехала к нему на работу без предупреждения, потому что у нее в тот день отменились две записи. Она устроила скандал в коридоре при людях. Игоря чуть не уволили, а Оксану уволили совсем, и Наташа помнит, как чувствовала себя победительницей ровно три дня. На четвертый пришло уведомление из банка: платеж по ипотеке тридцать четыре двести, списание такого-то. Они внесли его вдвоем, с двух карт, как всегда. Он положил свои двадцать две, она свои двенадцать.

Она простила ради ипотеки. Так это называлось потом.

Скандал у нее уже был. Дважды. Она знала, чем он заканчивается: тремя днями победы и тем же самым списанием первого числа.

– Он мне обещал до лета все решить, – сказала Алина. – Он вообще такой, знаете, он не бросает. Он всех тянет. И мать, и их с квартирой этой, ипотека у них. Он говорит: Алин, я никого не могу оставить голым.

– Благородный.

– Ага, – Алина посмотрела на нее в зеркало с благодарностью. – Вы первая, кто не сказал, что он козел.

Наташа переключила фен на среднюю скорость.

– Он смешной вообще, – Алина повысила голос, чтобы перекричать шум. – У него на плече шрам. Вот тут, на левом. Он с лестницы на даче упал, лет сто назад, распорол об жестянку, и ему в поликлинике зашили криво. И получилась семерка. Прямо цифра семь. Я его дразню: у тебя, говорю, оценка на плече, четверку заслужил.

Фен гудел ровно.

Наташа сама возила его тогда в травмпункт на Ленина. Пятнадцать лет назад, июль, дача тестя, он полез чинить козырек и поехал вместе с лестницей. Хирург был пьяноватый и зашил как зашил. Она потом две недели мазала ему плечо и говорила: сходи, перешьют. Он смеялся и отвечал, что это его боевое ранение и что семерка это счастливое число.

Кира в шесть лет обводила эту семерку пальцем и просила: пап, покажи еще.

Наташа не путает клиентов. Она помнит, у кого какой затылок и кто как держит голову. И шрамы она тоже не путает.

Она выключила фен.

– Так нормально?

Алина повертела головой перед зеркалом, приподняла волосы у виска, отпустила.

– Ой, классно. Вы правда волшебница. У меня прям вид, как будто я к кому-то иду.

– Так вы и идете.

Алина засмеялась и полезла в сумку.

– Сколько с меня?

– Тысяча четыреста.

Она достала две тысячи, взяла сдачу и положила обратно на тумбочку двести.

– Это вам.

– Спасибо.

– Я к вам теперь только буду. Можно я на следующий месяц запишусь? Мне тогда как раз опять надо будет.

Наташа взяла ручку.

Рука была абсолютно ровная. Позже, ночью, она вспоминала эту руку и не могла понять, чья она.

– Четвертое марта устроит? Восемнадцать тридцать.

– Идеально!

Наташа записала: четвертое марта, 18:30, Алина, концы.

Дверь звякнула, впустила холод, закрылась.

Света высунулась из-за стойки.

– Наташ, ты чего белая?

– Душно.

– Так открой окно, я тебе сто раз говорю. Диффузор этот еще.

Наташа сложила ножницы в чехол и застегнула кнопку.

Дома Кира сидела на кухне с ноутбуком и ела макароны прямо со сковородки.

– Мам, у меня двойка по геометрии, но я ее исправлю.

– Хорошо.

– Ты даже не орешь?

– Тарелку возьми.

Кира посмотрела на нее внимательно, как умеют смотреть тринадцатилетние, у которых радар настроен на любые изменения погоды в доме, и молча взяла тарелку.

Игорь пришел в двадцать минут одиннадцатого. Принес с собой холод, запах пыли и монтажной пены. Разулся, повесил куртку, прошел на кухню и сразу открыл холодильник, как делал уже четырнадцать лет.

– Есть чего?

– Макароны.

– Ммм.

Он снял свитер и рубашку прямо в кухне, потому что всегда переодевался где придется, и Наташа сорок раз просила его не делать этого при дочери, а он говорил: она же моя дочь.

На левом плече была семерка. Белая, старая, чуть перекрученная сверху, ровно такая, как всегда.

Наташа стояла у раковины и держала в руках тарелку.

– Устал я, Наташ, – сказал он, обнимая ее сзади, привычно, тепло, положив подбородок ей на макушку. – Объект этот в Заречье душу вынул.

От него пахло пылью и его собственным потом, знакомым как свой.

– Поешь, – сказала она.

Он ел и рассказывал про приемку, про то, что заказчик тянет с деньгами, про мастера Толю, который опять запил. Она слушала и кивала в нужных местах.

В половине первого он спал. Он всегда засыпал за две минуты, и она всегда ему завидовала.

Наташа встала, вышла на кухню и не стала включать верхний свет. Открыла нижний ящик, где лежали счета, гарантии на технику, старые квитанции. Достала тетрадь в клетку, сорок восемь листов, обложка с котенком, купленная когда-то для Кириных прописей и отданная под ремонт.

На первой странице был почерк Игоря. Плитка 18400. Затирка 900. Смеситель 4200. Работа Гиви 30000, отдал 15000, остальное после.

Она перевернула страницу.

Взяла ручку.

Наверху чистого листа она написала: сколько стоит моя жизнь.

И подчеркнула два раза.

Потом подумала и написала первую строчку.

Аренда однокомнатной в нашем районе. Тридцать две тысячи.