Глава 2. Как будто ничего

В воскресенье Наташа встала в семь и напекла сырников.

Она не пекла сырников месяца три. Творог покупала, творог портился, творог выбрасывали. А тут встала, растерла его с яйцом, добавила ложку сахара, обваляла в муке и стояла над сковородкой в темной кухне, пока за окном не посерело.

Игорь вышел на запах, босиком, в трениках.

– Ого. Это по какому поводу?

– Ни по какому.

– Слушай, – он взял горячий прямо руками, перекинул с ладони на ладонь. – А почему ты раньше так не делала?

– Делала.

– Не помню.

Он сел, налил себе чаю и стал листать телефон одной рукой. Телефон лежал экраном вверх, спокойно, ничего не пряча. Он никогда не прятал телефон. Это Наташа отметила еще девять лет назад и с тех пор считала аргументом.

Кира приплелась в половине одиннадцатого, взяла два сырника, обмакнула в сметану и ушла с ними в комнату.

– Тарелку! – крикнула Наташа.

– Она у меня есть! – крикнула Кира.

– У нее там их четыре, – сказал Игорь.

– Пять.

Они посмотрели друг на друга и оба засмеялись, и Наташа услышала свой смех со стороны, и он был совершенно нормальный.

Вот что оказалось самым странным. Ничего не сломалось. Руки резали, голос отвечал, лицо улыбалось. Она встала утром той же женщиной, только внутри у нее теперь был счетчик, и он тикал не переставая.

В час пришла Валентина Петровна.

Она приходила по воскресеньям, с банкой чего-нибудь, всегда с банкой, как будто без банки ее могли не пустить. В этот раз были кабачки.

– Наташенька, у тебя лицо серое.

– Не выспалась.

– Ты давление меряла? Померяй. У меня вчера сто восемьдесят на сто было, я думала, все.

Она разделась в коридоре, повесила пальто на свою вешалку, самую крайнюю, и села в свое кресло. У нее в этой квартире все было свое, хотя жила она через две остановки.

Наташа принесла тонометр.

– Сто сорок на девяносто, мам.

– Ну вот. А ты говоришь.

Валентина Петровна поправила рукав и вздохнула так, как вздыхают женщины, которые собираются сказать приятное.

– Игорек мне денег дал. На лекарство. Три тысячи почти, представляешь, во что превратились. Я говорю: сынок, да я обойдусь. А он: мам, не выдумывай.

Наташа наматывала манжету обратно на липучку.

Она помнила аптеку на Первомайской. Кафель, очередь из трех человек, женщина в маске, две тысячи восемьсот шестьдесят, чек она сунула в карман пуховика и потом нашла его при стирке, размокший.

– Хороший он у меня, – сказала Валентина Петровна.

– Хороший.

– Ты только не пили его. Мужики этого не выносят.

– Я не пилю.

– Я знаю, ты умная. – Свекровь взяла кабачки и переставила их на другое место, ближе к плите, как ей нравилось. – Мой-то тоже гулял. Ты же знаешь.

Наташа знала. Ей рассказывали это раз в год, всегда одинаковыми словами.

– Восемь лет с одной, с почты которая. Весь город знал. Я ходила, голову держала. А потом что? А потом он у меня на руках умер, и она на похороны не пришла, побоялась. И кто в итоге жена?

Она посмотрела на Наташу победно.

– Терпение это женская профессия, Наташ. Тебе платят потом.

– Когда потом?

Валентина Петровна моргнула.

– Ну... в конце.

В понедельник в салоне было пусто до двенадцати, и Наташа перебирала журнал записи, вроде бы просто так.

Четвертое марта, восемнадцать тридцать, Алина, концы.

Ее собственный почерк. Ровные буквы, чуть с наклоном влево, как учили в девяносто третьем.

– Ты чего залипла? – Юля подошла с двумя стаканами кофе и один поставила Наташе на тумбочку.

Юля работала у окна напротив, была старше на четыре года, развелась три года назад и рассказывала об этом всем и всегда, потому что развод у нее получился как боевая операция и она им гордилась.

– Юль. Спросить хочу.

– Спрашивай.

– У вас квартира на кого была?

Юля поставила стакан.

– Так. Наташ.

– Просто спрашиваю.

– Ага. Просто. – Она села в свободное кресло и развернулась к ней. – На него была. И что? Совместно нажитое. Все, что в браке куплено, пополам, хоть на кота оформи.

– А если ипотека не выплачена?

– Тем более. Долг тоже пополам, это к нам обеим. – Юля отпила. – Ты первый взнос откуда брала?

Наташа помолчала.

– Бабушкина комната на Клубной. Продали в восемнадцатом за девятьсот.

– Комната чья была?

– На меня оформлена. По наследству.

Юля поставила стакан второй раз, аккуратно, как ставят что-то, что может пролиться.

– Наташ. Это доказывается. Договор есть?

– Где-то есть.

– Не где-то. Найди. И выписку из банка, куда деньги пришли и куда ушли. У меня юрист была, Марина Львовна, на Октябрьской, второй этаж. Полторы тысячи консультация. Я тебе телефон скину.

– Мне пока не надо.

– Ага, – сказала Юля. – Мне тоже пока не надо было. Полтора года.

Вечером Наташа достала с антресоли папку. Синяя, картонная, перетянутая зеленой резинкой от денег, которую Игорь когда-то принес с работы.

Внутри лежала вся их жизнь в правильном порядке, потому что складывала она.

Договор купли-продажи комнаты на Клубной. Восемьсот девяносто тысяч, две тысячи восемнадцатый год, покупатель Соловьев А.М.

Кредитный договор. Заемщик Крайнов Игорь Владимирович. Созаемщик Крайнова Наталья Сергеевна. Двадцать лет. Осталось двенадцать.

Свидетельство о браке, ламинированное, потому что она сама отнесла его в фотосалон и заламинировала, чтобы не истрепалось.

Она разложила все на кухонном столе и достала тетрадь.

Аренда однокомнатной в нашем районе. Тридцать две. Коммуналка. Пять с половиной. Еда на двоих. Двадцать. Кире секция и репетитор. Восемь. Проезд. Три. Телефон, интернет. Полторы. Одежда, обувь, аптека. Пять.

Она сложила. Семьдесят пять тысяч.

Наташа зарабатывала в хороший месяц семьдесят два. В плохой, вроде января, пятьдесят восемь.

Она посидела над этой цифрой минут пять.

Потом написала внизу: ипотека 34 200. И рядом, в скобках: моя половина 17 100.

И еще ниже, помельче: итого не хватает.

Ей стало смешно от того, как это выглядит на бумаге. Четырнадцать лет она отвечала на вопрос, почему не уходит, длинными словами про дочь, про семью, про то, что все не так просто. А ответ помещался в одну строчку, и в этой строчке было двадцать тысяч рублей.

Она услышала ключ и убрала папку в ящик, а тетрадь под скатерть.

Игорь принес пакет мандаринов и коробку с блоком питания для ноутбука.

– Кирюх! Иди сюда, будем твой утюг лечить.

Они сидели на полу в коридоре сорок минут. Он разобрал ноутбук, продул вентилятор, вкрутил обратно все шурупы и ни одного не потерял, потому что раскладывал их в крышку от банки в том порядке, в каком вынимал. Кира держала фонарик и говорила: пап, ты как хирург. Он говорил: я лучше, я без наркоза.

Наташа стояла в дверях кухни с полотенцем в руках.

Он был хороший отец. Вот это было самое невыносимое. Не то, что он врал, а то, что он не переставал быть хорошим отцом ни на минуту.

– Мам, он его починил!

– Молодец папа.

Ночью Игорь сидел на кухне и ел мандарины, кидая шкурки в раковину, чего она не выносила.

– Наташ, слушай. В марте туго будет.

– Опять заказчик?

– Опять. Мне за декабрь еще не закрыли. Я в семью в этом месяце сорок дам, ладно? Со следующего отыграю.

Она вытирала стол.

Шесть месяцев. В сентябре он дал шестьдесят, в октябре пятьдесят пять, в ноябре пятьдесят, потом сорок пять, потом сорок. И каждый раз был заказчик, который тянет, и каждый раз она говорила: ну ладно, разберемся.

– Ладно, – сказала она. – Разберемся.

Он поднял на нее глаза и вдруг заговорил быстрее, чем обычно.

– Ты вообще понимаешь, что я один все тяну? Ипотеку, мать, Кирку эту с ее репетиторами. Я в пять встаю. Я на объекте с монтажниками ору, чтобы они хоть что-то делали. Я не пью, Наташ. Я домой прихожу и ложусь.

– Я не говорю ничего.

– Ты не говоришь. Ты вот так смотришь.

Он ушел спать обиженный, и это было почти привычно, и она даже почувствовала знакомое желание пойти следом и сказать, что все нормально.

Она не пошла.

В половине первого она села на кухне с его старым планшетом, который валялся в тумбочке и на котором стояло приложение банка.

Пароль был четыре цифры. Один, четыре, ноль, восемь. Четырнадцатое августа, день свадьбы. Он поставил его когда-то сам и сказал: чтобы ты помнила.

Приложение открылось.

Ипотека. Остаток два миллиона триста сорок тысяч. Следующий платеж первого марта, тридцать четыре двести. Все как всегда.

Она хотела закрыть и уже почти закрыла.

Ниже была вторая строка.

Потребительский кредит. Девятьсот тысяч. Дата выдачи двенадцатое ноября. Ежемесячно двадцать четыре восемьсот. Остаток семьсот восемьдесят.

Наташа перечитала три раза.

Двенадцатое ноября. За неделю до Кириного дня рождения, когда он сказал, что телефон подождет, потому что сейчас никак.

Она открыла историю операций и стала листать вниз, медленно, пальцем, как листают чужую переписку.

Каждое пятое число, шесть раз подряд: перевод двадцать восемь тысяч, получатель Мурашова Т. В.

Она не знала никакой Мурашовой.

Двадцать восемь тысяч в этом городе стоила однокомнатная в новостройке, с мебелью. Наташа выясняла это позавчера, когда писала в тетради первую строчку.

Она листала дальше. Заправки. Пятерочка. Строительный на Ватутина. Пятерочка. Летуаль, четыре тысячи двести, в декабре.

И самая верхняя операция, вчерашняя, суббота, одиннадцать сорок две.

ООО МЕДЛАЙФ. Восемнадцать тысяч семьсот.

Наташа положила планшет на стол экраном вниз, встала, налила себе воды и выпила ее всю.

Потом села обратно и набрала название в поиске.

Клиника открылась сразу, с фотографией счастливой пары на белом фоне. Ведение беременности. Все включено. И прайс первой строкой: программа первого триместра, первый скрининг, восемнадцать тысяч семьсот рублей.

В коридоре на зарядке лежал телефон Игоря.

Экран загорелся сам, беззвучно, и в темноте это было видно от самой кухни.

Наташа встала и подошла.

Она не брала телефон в руки и не разблокировала его. Ей и не понадобилось. На черном экране белым по всей ширине висело уведомление, и первая строчка была видна целиком.

Все хорошо! сердечко бьется, я плакала

Из комнаты позвала Кира.

– Мам! Ты не спишь? Мне зарядку не найти.

– Сейчас, – сказала Наташа.

И голос у нее был совершенно обычный.