Глава 3. Цена свободы

За неделю она приезжала в гараж трижды. Придумывала поводы: то стук в подвеске, то запах гари, то просто «оказалась рядом». Артем давно все понял, но молчал.

В первый раз она привезла свой кофе. Зерновой, из ручной обжарки, в бумажном пакете с печатью, и еще джезву, купленную по дороге, потому что дома джезвы не нашлось, дома был аппарат за полтора миллиона.

Артем повертел пакет в руках, понюхал и поставил на верстак.

— Красиво, — сказал он. — Только у меня плитка одна и на ней стоит чайник.

— Я сварю.

— В чем?

— В этом. — Она достала джезву.

Он посмотрел на нее и вдруг стал серьезен.

— Виктория. У меня в гараже воду греют для того, чтобы отмыть руки, а не для того, чтобы почувствовать вкус Эфиопии. Если вам тут нравится, пейте, что есть. А если вы приехали облагородить мой быт, то не надо, у нас так не принято.

Виктория стояла с джезвой в руке и чувствовала себя дурой, впервые за очень долгое время по-настоящему.

— Я не хотела вас обидеть.

— Да я и не обиделся. — Артем взял чайник, налил ей в ту же кружку, в которой было вчера, и высыпал две ложки сахара. — Пейте. И перестаньте оправдываться, вам не идет.

Она пила растворимый и потом еще неделю думала, что это был самый честный разговор в ее жизни.

Во второй раз он повез ее ужинать.

Ужин был на заброшенной заправке в двенадцати километрах от города: три ржавые колонки, кирпичный домик без окон, вывеска, с которой облезло все, кроме буквы «А». Артем поставил «Москвич» боком, открыл багажник, вытащил термос, хлеб, банку тушенки и разложил все на крышке.

— Вот, — сказал он. — Ресторан «У Артема». Столик у окна.

— Почему тут?

— Потому что тут никого не бывает и видно далеко. — Он кивнул на поле, уходящее в закат. — Я сюда езжу, когда надо подумать. Раз в месяц примерно.

Они сидели на капоте, ели тушенку с хлебом, и Виктория рассказала ему то, чего не рассказывала никому: как в шестнадцать лет сказала отцу, что хочет быть ветеринаром, и как он ответил одной фразой, а потом два дня с ней не разговаривал, и она сама пришла извиняться. Как у нее есть кнопочный телефон, купленный три года назад, чтобы заказать курьером пиццу и почувствовать себя обычным человеком, и как она его так и не выбросила. Как она с прошлой осени откладывает наличные из карманных денег, по чуть-чуть, и уже накопила триста тысяч, и до сих пор не знает зачем.

— Знаете, — сказала она. — За все это время вы ни разу не спросили, сколько у меня денег.

— А зачем мне?

— Все спрашивают. Не прямо, конечно. Спрашивают, где я отдыхала, чья на мне куртка, кто мой отец. Это одно и то же.

Артем допил чай, вытряхнул кружку.

— Мне важно другое, — сказал он. — Вы вчера полтора часа сидели у меня в гараже и не смотрели в телефон. Я таких людей не встречал.

— Это потому, что у вас связь плохая.

— И это тоже, — согласился он.

Стемнело быстро. Фонарь у заправки не горел, и никогда, наверное, не горел. Возвращались молча, и молчание было такое, что Виктория боялась его нарушить.

В третий раз она приехала в четверг, поздно, без повода и даже не придумывая его.

Артем менял на «Волге» тормозные трубки и не обернулся, когда она вошла. Он вообще в тот вечер почти не говорил, и она сначала решила, что он злится, а потом поняла: он просто не знает, что с этим делать. Она смотрела, как он затягивает гайку, как проверяет, как затягивает еще на четверть оборота, и думала, что за двадцать шесть лет не видела ни одного человека, который делал бы свою работу вот так, будто от нее кто-то зависит.

— Вы всегда молчите, когда вам страшно? — спросила она.

— Мне не страшно.

— Тогда вы просто всегда молчите.

Артем вылез, вытер руки о тряпку, посмотрел на нее и вдруг сказал:

— Я ведь понимаю, чем это кончится. Вы приедете еще раз пять. Потом позвонят и скажут, что вы уехали. И все.

— А если нет?

— Так всегда.

— Не со мной.

Он не отступил.

Они сидели на капоте старой «Волги», плечо к плечу, и город гудел где-то далеко, в другой жизни. Артем повернулся, провел большим пальцем по ее скуле, оставляя теплый след, и Виктория закрыла глаза. Все внутри нее качнулось к нему, как к единственной твердой земле за долгие годы. Свет старого фонаря дрогнул и погас: есть вещи, на которые не смотрят даже лампы.

Домой она вернулась под утро, и дом встретил ее тишиной, которая бывает только перед бурей.

Свет горел в кабинете и в холле. В холле стояли два чемодана. Ее.

Отец ждал за столом. Рядом, в идеальном костюме, стоял Даниил и улыбался так, что у нее похолодели пальцы.

— Хорошо покаталась? — спросил отец, не поднимая глаз.

Виктория молчала. Она смотрела на чемоданы через открытую дверь и считала: два. Значит, решение принято уже давно, вещи собирала горничная, а горничная не собирает чемоданы без распоряжения Инны Борисовны.

Отец подвинул к ней глянцевую папку.

— Взгляни. Проект года. Снос старой промзоны на окраине, новый жилой квартал. Мы подписали вчера.

Виктория открыла папку, и мир ушел из-под ног. На плане, перечеркнутый красным «под снос», стоял до боли знакомый ряд гаражей. Тот самый. Его.

Она смотрела на схему и видела не гаражи. Она видела человека, который ест тушенку на капоте и говорит: значит, буду искать другой.

— Это было запланировано на осень, — сказала она.

— Обстоятельства изменились. — Отец наконец поднял глаза. — Техника уже там, зашла вчера. Мастерская исчезнет к пятнице. Вместе с долгами ее хозяина, которые, как выяснилось, я легко могу выкупить.

— Какими долгами?

— Он брал в рассрочку подъемник и оборудование, — вежливо сказал Даниил. — Четыреста тридцать тысяч, банк «Приморский». Мы купили этот портфель сегодня утром. Это дешево, Вика, дешевле твоей сумки.

— Люди Даниила проследили за тобой, милая, — мягко сказал отец. — Механик, серьезно? Я все понимаю: молодость, адреналин. Но пора взрослеть. Свадьба через три недели.

— Через полгода.

— Через три недели, — повторил отец. — Я перенес. Приглашения ушли вчера, ресторан переигран, платье шьют в две смены. Аркадий Львович согласился, у него в апреле сделка, и ему удобнее раньше.

И вот тогда Виктория поняла, что дело не в механике.

Она стояла посреди отцовского кабинета, где на стене висела фотография деда, а на столе лежал ежедневник в коже, и очень отчетливо, как холодную воду, чувствовала: механик тут ни при чем. Механик просто оказался под рукой в удобный момент. Свадьбу перенесли не потому, что она сбежала к какому-то Артему. Свадьбу перенесли потому, что ее отцу зачем-то очень срочно нужно, чтобы она была замужем.

— Папа, — сказала она. — Зачем тебе это?

— Что именно?

— Три недели. Полгода готовили, а теперь три недели.

Отец улыбнулся, и это была самая страшная его улыбка, потому что она была почти теплой.

— Ты умная девочка, — сказал он. — Ты всегда была умная. Это иногда мешает.

— Ты не ответил.

— Я не обязан. — Он сложил руки на столе. — Выбор простой, Вика. Ты выходишь за Даниила, и я забываю этот адрес. Или ты остаешься со своим героем, без денег, без имени, без наследства, и он все равно теряет все. Твоя любовь дорого ему обойдется. Так что подумай хорошенько, кого ты на самом деле спасаешь.

— Ты не посмеешь.

— Я уже. — В его глазах не было злобы, только сталь. — И еще одно. Фонд с понедельника переходит на прямое управление. Мать больше не подписывает ведомости, будет подписывать финдиректор.

— При чем тут фонд?

— Ни при чем, — сказал отец. — Просто чтобы ты не отвлекалась на приют.

Он сказал это спокойно, и именно поэтому Виктория поверила, что приюта не станет.

Даниил вышел за ней в холл и придержал дверь.

— Не смотри на меня так, — сказал он негромко. — Я не хотел, чтобы гаражи попали в проект. Я даже спросил, нельзя ли обвести их и оставить. Мне сказали, что нельзя.

— Кто сказал?

— Твой отец. — Даниил поправил манжету. — Вика, послушай меня один раз в жизни. Мой отец подписывает за меня платежки свыше миллиона. Мне двадцать девять, и я согласовываю с ним покупку машины. У тебя то же самое, только у тебя это называется наследница, а у меня заместитель. Мы с тобой в одной лодке, просто ты почему-то думаешь, что гребу я.

— Ты мог отказаться.

— И ты могла. — Он улыбнулся. — Мы оба не отказались. Разница между нами в том, что я об этом не переживаю.

Виктория смотрела на него и впервые за три года подумала, что он, кажется, тоже человек. Это было хуже всего.

Она вышла в холл, села на свой же чемодан и десять минут смотрела в стену. В голове очень медленно складывалось: ведомости, которые подписывает мать. Февраль, каждый год. Семь строк, каждый раз одни и те же фамилии, и напротив каждой сумма наличными. Она видела эти бумаги дважды, мельком, и оба раза мать закрывала папку рукой.

Виктория поднялась к себе, дождалась, пока в доме стихнет, и спустилась в кабинет.

Ключ от нижнего ящика лежал там, где лежал всегда: под подставкой настольной лампы. Отец был человеком железным во всем, кроме привычек. Она открыла ящик, достала папку с ведомостями, села на пол между столом и стеной и стала читать.

Через сорок минут она поняла, что мать не ворует.

Через час она поняла, что не понимает вообще ничего: семь адресов в разных концах области, семь фамилий, февраль, двенадцать лет подряд, наличными, через одного и того же курьера. И ни в одной бумаге ни слова о том, за что.

Она сфотографировала все, лист за листом, потом сняла копии на отцовском аппарате в углу, потому что фотографиям она не доверяла. Копии сложила в черную папку и унесла к себе. Ящик заперла. Ключ вернула под лампу.

В кармане завибрировал телефон. Половина шестого утра. На экране «Артем».

Она отвернулась к окну и приняла вызов дрожащей рукой.

— Виктория Орлицкая, — произнес его голос, чужой и ледяной. — Дочь того самого Орлицкого, который сносит мой гараж. Ты все это время знала, да?

И прежде чем она успела вдохнуть, в трубке раздались короткие гудки.