Глава 2. Два мира

Она вернулась утром, хотя могла прислать водителя. Сказала себе, что из-за машины. Соврала легко и привычно, как принято в ее кругу.

Дома никто не спросил, где она была ночью. Это, если подумать, было самое обидное: она вошла в четыре утра, в мятом белом костюме, с грязью на подоле, поднялась к себе мимо горничной, мимо охранника у пульта, мимо приоткрытой двери материнской спальни, и никто не сказал ни слова. В восемь она спустилась к завтраку, отец читал сводки с планшета, мать пила воду с лимоном.

— Как доехала? — спросил отец, не поднимая головы.

— Машина сломалась.

— Позвони Косте, он займется.

— Я уже занялась.

Отец кивнул, и на этом разговор о ее ночи закончился навсегда.

В девять она вызвала такси, чего не делала лет пять, и назвала водителю адрес, который вчера прочла на выцветшей табличке у ворот: Стройтрест, сорок вторая опора, гаражи. Водитель переспросил дважды.

Днем это место выглядело еще хуже, чем ночью. Пустырь, битый кирпич, лужа во всю ширину проезда, за забором длинные корпуса с выбитыми окнами и ржавой надписью «Корпус Б» на торце. Гаражи стояли в ряд, штук двадцать, разноцветные ворота, и только у одного они были открыты.

Артем уже склонился над капотом. На перевернутом ящике стояли две кружки. Одну он, не оборачиваясь, пододвинул к ней. Растворимый кофе, слишком сладкий. Виктория, привыкшая к зерновому из ручной обжарки, сделала глоток и не поморщилась.

— Ваша игрушка будет жить, — сказал он. — К обеду. Хотя такой мотор грех гонять по нашим ямам.

— Это подарок. На день рождения.

— Щедрый у вас кто-то.

— Отец. — Она села на край верстака, забыв про белые брюки. — Он привык дарить вещи вместо времени.

Артем выпрямился, посмотрел на нее внимательно, без прежней насмешки. В гараже пахло железом и весной из открытых ворот. Где-то мерно капала вода.

— А вы, значит, привыкли эти вещи принимать, — сказал он. Не зло. Просто честно, как умел только он.

Она хотела ответить резко, но осеклась. За двадцать шесть лет никто не говорил с ней так, будто она человек, а не строчка в списке наследников холдинга «Орлицкий и партнеры».

— А что мне было делать? Отказаться от машины и ездить на автобусе, чтобы вы одобрили?

— Мне-то что. Я не про машину.

— А про что?

— Про время. — Артем взял со стола сорванную вчера пломбу и покрутил в пальцах. — Вы сказали: вместо времени. Значит, вам его не хватало. Значит, вы просили. Значит, вам отвечали вот этим. И так лет двадцать. Ну и вот.

Виктория поставила кружку. Ей внезапно стало трудно смотреть в его сторону.

Телефон вспыхнул на весь экран: «Даниил». Жених. Красивый, безупречный, одобренный отцом еще до того, как они впервые потанцевали. Виктория сбросила вызов. Впервые в жизни.

— Не берете?

— Потом. — Она удивилась, как легко это далось.

Телефон вспыхнул снова. Она перевернула его экраном вниз.

— Тяжелый, наверное, человек, — заметил Артем.

— Нет. В том и дело, что легкий. С ним совершенно не о чем спорить. Он всегда прав, всегда вежлив, и от него пахнет чем-то дорогим. — Виктория усмехнулась. — Через полгода свадьба.

— Поздравляю.

— Не с чем.

Он ничего не ответил, только качнул головой и полез обратно под капот.

К одиннадцати во двор влетел эвакуатор, тяжелый, с помятой платформой, и из кабины выпрыгнул круглолицый парень в оранжевой жилетке.

— Тем, я на пять минут, у меня «Приора» на Речной, хозяин орет, — начал он с порога и осекся, увидев Викторию.

— Глеб, — сказал Артем, не вылезая. — Не ори. Дама тут.

— Здрасьте. — Глеб посмотрел на нее, потом на белый спорткар, потом опять на нее, и на лице его отразилась сложная работа мысли. — Извините. А вы… мы нигде не встречались?

— Возможно, — сказала Виктория.

— Точно встречались. — Он щелкнул пальцами. — Вы в сервис на Донском приезжали. Позапрошлой зимой. Я там мастером-приемщиком работал.

Виктория вспомнила: серый ангар, стеклянная перегородка, вежливый директор, папка с актами, которую ей подсунули на подпись, потому что владельцем сервиса числился холдинг. И еще она вспомнила, как в тех актах не сходилось на два миллиона восемьсот, и как молодой приемщик стоял у стены и смотрел в пол, а директор говорил: разберемся, Виктория Сергеевна, это техническая ошибка, человек новый.

— Вы Соловьев, — сказала она. — Глеб.

Он побледнел так, что стало заметно даже в полутьме гаража.

— Виктория Сергеевна.

— Не бойтесь. Я тогда подписала.

— Я знаю, что вы подписали. — Глеб оглянулся на Артема, потом снова на нее. — Меня бы посадили, там на тридцать листов насчитали. Я до сих пор не понимаю, почему вы…

— Потому что мне было противно, что взрослые дядьки вешают на двадцатилетнего то, что украли сами, — сказала Виктория. — И потому что скандал был не нужен. Не делайте из меня хорошего человека, Глеб. Мне это невыгодно.

Он постоял еще секунду, кивнул как-то криво и вышел. Через минуту эвакуатор взревел и уехал.

Артем выбрался из-под капота и вытер руки.

— Так, — сказал он. — Значит, Виктория Сергеевна.

— Значит, да.

— Орлицкая.

— Орлицкая.

Он смотрел на нее долго, и она впервые за утро пожалела, что приехала.

— Ладно, — сказал наконец Артем. — Мне все равно, чья вы дочь. Мотор у вас все равно сгорит, если так ездить.

Они провозились до полудня. Он показывал ей, как устроен двигатель, тыкая отверткой: вот сюда идет воздух, вот тут искра, вот это качает, а вот эта штука за двести тысяч нужна, только чтобы шумело красиво. Она, выпускница двух университетов, слушала как школьница и один раз спросила такое, что он засмеялся в голос и потом еще минут пять переспрашивал: серьезно, вы правда думали, что оно бензином охлаждается?

Он смеялся над ее маникюром, она над его радио, где четвертую песню подряд пели про белые розы.

В половине двенадцатого он вынес два бутерброда с колбасой на газете, и они сели на порог бокса, лицом к пустырю. Отсюда были хорошо видны корпуса за забором: длинные, кирпичные, с проросшими на карнизах березками.

— Что там было? — спросила Виктория.

— Стройтрест. Четвертый. — Артем жевал. — Тут в советское время половину района строили. Административка вон та, с колоннами, а вон тот, длинный, это корпус Б, там были склады и архив. У них весь бумажный хвост с восемьдесят шестого года в подвале лежит, я мальчишкой лазил, там голуби и стеллажи до потолка.

— И все это снесут?

— Обещают к осени. Придет техника, и ровное место. — Он пожал плечами. — Мне-то что, я тут арендую двадцать метров под ворота и плачу дядьке, который сам не знает, кому платит.

— А если снесут гараж?

— Значит, буду искать другой.

Он сказал это легко, но Виктория заметила, как он при этом смотрел на бокс, и поняла, что легко ему не будет.

— Здесь мой отец работал, — сказал Артем неожиданно. — Начальником участка. Давно.

— А сейчас?

— А сейчас живет в деревне за лесом, в дедовом доме. Пенсия, огород, ружье, кот. — Артем скомкал газету. — Мы с ним видимся раз в месяц. Он тяжелый человек. Он думает, что если молчать двенадцать лет подряд, то станет легче.

— А стало?

— Нет, — сказал Артем и встал. — Ладно. Пойдемте, покажу, где у машины стоит номер кузова, вдруг пригодится.

Номер кузова оказался под лобовым стеклом, на табличке величиной с ноготь. Артем протер ее пальцем, и в какой-то момент их руки встретились на теплом металле, и оба замерли на секунду дольше, чем нужно.

Артем убрал руку первым и полез в салон.

— Кстати. — Голос у него из-под сиденья звучал глухо. — Я вчера сказал, что в машину лазили. Вот, нашел.

Он вылез и положил ей на ладонь черную пластиковую коробочку размером со спичечный коробок, теплую от его пальцев, с плоским магнитом на одной стороне.

— Что это?

— Маячок. Автономный, на батарейке, пишет, где вы стоите и куда едете. Стоял под задним сиденьем, на раме, куда рукой не достанешь, если не знаешь. Ставили аккуратно, а вот провода задели, отсюда и вчерашнее.

Виктория держала коробочку и чувствовала, как у нее очень медленно холодеют пальцы. Не от страха. От понимания, что это было там все время: и когда она ездила к морю в феврале, и когда сидела в машине у ворот приюта, чтобы полчаса никого не видеть, и вчера, когда она сбегала с помолвки и думала, что впервые в жизни едет, куда хочет.

— Выкинуть? — спросил Артем.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что если он завтра замолчит, они поймут, что я знаю. — Виктория протянула коробочку обратно. — Поставьте на место. Точно как было.

Артем не взял.

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали?

— Понимаю.

— Вы понимаете, что это значит жить, зная, что за вами смотрят?

— Артем. — Она посмотрела ему в глаза, спокойно, как смотрела на советах директоров, куда ее пускали посидеть в углу. — Я так живу с четырнадцати лет. Просто раньше мне не показывали коробочку.

Он взял маячок и молча полез обратно под сиденье.

Когда он вылез, между ними что-то поменялось, и оба это чувствовали, и оба делали вид, что нет.

— Готово, — сказал он резко, отступая. — Езжайте домой, Виктория. В свой мир.

— А если я не хочу?

Слова вырвались сами. Он посмотрел на нее долго, тяжело.

— Хотеть и мочь разные вещи, — тихо сказал он. — Вы уедете на своей игрушке, вернетесь во дворец, выйдете за вашего Даниила. А я останусь чинить чужие машины. Так устроено. Не мы придумали.

— А если я хочу иначе?

— Тогда вам придется заплатить цену, о которой вы даже не догадываетесь. — Он вытер руки. — Богатым это не по карману. У них слишком много того, что страшно потерять.

— А у вас?

— А у меня отец и вот этот бокс. — Артем кивнул в сторону ямы, «Волги», верстака, радио с белыми розами. — Мне терять проще. Я уже пробовал.

Виктория села в машину, тронула идеально урчащий мотор и не смогла сдвинуться с места. Она смотрела в зеркало, как Артем стоит в проеме гаража, теплый свет за спиной, и понимала, что впервые едет не туда, куда хочет, а туда, куда должна.

Она выехала на пустырь, объехала лужу и на повороте к шоссе притормозила.

У бетонного забора, в тени, стоял черный внедорожник с погашенными огнями. Виктория проехала мимо в трех метрах и в открытое окно очень ясно увидела: человек за рулем поднес к уху телефон ровно в ту секунду, когда ее машина с ним поравнялась.