Глава 1. Искры на мокром асфальте

Тост был четырнадцатым, и Виктория поняла, что считает.

Она стояла у колонны с бокалом, в котором за два часа не убыло ни на глоток, и слушала, как двоюродный дядя по материнской линии, которого она видела третий раз в жизни, рассказывает семидесяти гостям, какая она была девочка. Девочка была умница. Девочка окончила два университета. Девочка нашла себе достойного человека, и вот теперь две семьи, два имени, две истории наконец соединяются, и разве это не то, ради чего мы все живем.

Гости смеялись в нужных местах. Официанты ходили по кругу, как стрелки. Отец стоял в центре зала, держа руку на плече Даниила, и Виктория смотрела на эту руку и думала, что за весь вечер он ни разу не подошел к ней ближе чем на три метра.

— Ты бледная, — сказала мать, оказавшись рядом бесшумно, как всегда. — Улыбайся ртом, а не глазами, глаза видно.

— Мама, тут семьдесят человек.

— Восемьдесят два. — Инна Борисовна поправила ей прядь у виска. — И половина из них завтра будет пересказывать, как ты стояла. Потерпи, дорогая. Замуж выйдешь, будешь свободна.

Она говорила это уже три года. Виктория когда-то верила.

Даниил подошел с двумя бокалами, отдал ей полный, забрал полный, и никто, кроме нее, этого не заметил.

— Отец хочет, чтобы мы вышли на террасу, там фотограф, — сказал он. — Пять минут, и я тебя отпущу.

— А потом?

— А потом еще пять. — Он улыбнулся ровно, красиво, привычно. Даниил Вешняков был безупречен во всем, включая улыбку, и в этом было что-то неживое, как в манекене на витрине хорошего магазина. — Вика, ты держишься так, будто тебя ведут на казнь. Люди же смотрят.

— Люди всегда смотрят.

Отец перехватил ее у самой двери на террасу. Он не взял ее за руку и не улыбнулся, он просто оказался на пути, и ей пришлось остановиться.

— Ты сегодня хороша, — сказал он. — В понедельник в одиннадцать заедешь в офис, подпишешь бумаги по фонду. Инна говорит, там опять что-то с приютом.

— Что с приютом?

— Ничего. Смета. — Он посмотрел куда-то поверх ее головы, в зал. — Вика, я тебя прошу об одном. Не устраивай на этом вечере ничего, чего я не планировал.

— Я никогда ничего не устраиваю.

— Вот и хорошо, — сказал отец. — Обстоятельства изменились, приходится держать всех в тонусе.

Он всегда так говорил. Обстоятельства изменились. Это была его любимая фраза, и означала она примерно все на свете: повышение цен, увольнение человека, отмену отпуска, войну с городской администрацией. Виктория за двадцать шесть лет ни разу не слышала от него, что он был неправ. Один раз, кажется, было. Ей было девять, и у ворот сбило собаку.

На террасе фотограф поставил их к перилам, велел ей чуть повернуть подбородок и сказал: замечательно. Внизу, за стриженым газоном, стояли машины гостей, и среди них ее собственная, белая, узкая, подаренная отцом на день рождения девять месяцев назад. Ключи лежали у нее в клатче.

Виктория досчитала до десяти, отдала бокал официанту, сказала, что выйдет на воздух, и вышла на воздух. Через холл, мимо гардероба, мимо охранника, который открыл ей дверь и не спросил ничего, потому что кто же спрашивает.

Она уехала с собственной помолвки на полчаса раньше приличий.

Дождь только что кончился, и шоссе блестело, как черное зеркало. Виктория ехала быстро, потом еще быстрее, свернула с кольцевой куда-то на восток, где не было ни одного знакомого названия, и ей стало легко и весело. Она не знала, куда едет. Ей было двадцать шесть лет, и она не знала, куда едет, и это оказалось лучшим ощущением за последние года три.

Двигатель заглох на сорок втором километре.

Не заглох даже, а как-то сдулся: панель мигнула всеми лампами разом, тяга пропала, руль стал тяжелым, и машина по инерции докатилась до обочины и встала. Виктория повернула ключ. Стартер не отозвался. Она повернула еще раз. Тишина.

Она вышла. Ветер потянул подол, каблуки провалились в трещину асфальта, и стало очень тихо, так тихо, как в городе не бывает никогда.

Виктория Орлицкая стояла посреди пустой дороги в белом костюме от кутюр и на шпильках, которые стоили дороже иной подержанной машины, и смотрела на свой заглохший спорткар так, будто он предал ее лично.

— И что мне теперь делать? — спросила она у ночи. Ночь не ответила.

Телефон поймал одну полоску сети и тут же ее потерял. Эвакуатор она вызвала с третьей попытки, диспетчер сказал: два часа, машин нет, ночь. Два часа здесь, посреди ничего, между заводскими окраинами, где она в жизни бы не оказалась, если бы не сбежала с собственной помолвки.

Можно было позвонить домой. Это заняло бы одну минуту и решило бы все: через сорок минут приехали бы двое вежливых людей на черной машине, и еще через час она сидела бы в своей комнате, а отец сказал бы за завтраком одну короткую фразу, от которой она полгода не смогла бы спать. Виктория посмотрела на экран, где в списке первым стоял «Папа», и убрала телефон в клатч.

В стороне, за низкими гаражами, горел свет. Теплый, желтый, живой. Виктория поколебалась ровно секунду, подхватила подол и пошла на него, оступаясь каблуками в трещинах асфальта.

Дорога вела через пустырь, вдоль бетонного забора с выцветшей надписью «Стройтрест-4», мимо ржавых ворот и штабеля плит, поросшего лопухами. За воротами тянулись длинные корпуса из темного кирпича, черные, без единого окна с огнем. И только с краю, в ряду низких гаражей, светился один бокс.

Гараж пах бензином, металлом и почему-то кофе. Из ямы под старой «Волгой» торчали ноги в тяжелых ботинках. Радио тихо играло что-то из девяностых.

— У вас закрыто? — спросила она.

Ноги замерли. Потом их хозяин выкатился на низкой тележке, сел и поднял на нее глаза. Молодой, темноволосый, с полосой машинного масла на скуле и гаечным ключом в руке. Футболка, когда-то белая, теперь была в темных разводах. Он оглядел ее, костюм, шпильки, растерянность, и уголок его рта дрогнул.

— Для вас, кажется, все закрыто, — сказал он. — Заблудились, принцесса?

— Я не принцесса. — Она вскинула подбородок. — У меня сломалась машина.

— Логично. В таких туфлях далеко не уедешь. — Он встал, вытер руки о тряпку, которая не сделала их чище. — Показывайте.

— Прямо сейчас?

— А вы хотите записаться на вторник?

Он снял с гвоздя куртку, взял фонарь и пошел к воротам, не оборачиваясь, проверяет она за ним или нет. Виктория пошла.

Идти было далеко, метров триста, и шпильки на щебне вели себя как двойка по поведению. На середине пустыря она оступилась всерьез, взмахнула руками и поймала пустоту, а потом чужой локоть: он подставил его, не глядя, как подставляют перила.

— Спасибо.

— Не за что. — Он даже не сбавил шаг. — Тут неделю назад экскаватор трубу порвал, теперь везде ямы. Держитесь левее.

— Экскаватор?

— Промзону готовят под снос. — Он мотнул головой в темноту, в сторону черных корпусов. — Все это. Гаражи наши тоже, наверное, но пока молчат.

Они вышли к спорткару. Он присвистнул, не то от восхищения, не то от насмешки, открыл капот, и в свете фонаря над лобовым стеклом заплясали редкие искры оголенного провода. Виктория смотрела не на мотор. Она смотрела на его руки: спокойные, уверенные, знающие, что делают. На своем веку она видела сотни мужчин в идеальных костюмах, и ни один из них не смотрел на мир так прямо.

— Проводка, — сказал он наконец. — Сегодня не поедете. Могу дотащить до бокса, утром гляну.

— Вы знаете, сколько стоит эта машина?

— Понятия не имею. И, честно, мне все равно. — Он захлопнул капот и впервые улыбнулся по-настоящему. — Меня Артем зовут. А вас, ваше высочество?

— Виктория, — сказала она и вдруг поняла, что за весь вечер, полный поздравлений и вспышек камер, никто не спросил ее имени так, будто оно и правда что-то значит.

Артем ушел и вернулся через двадцать минут на грязном сером «Москвиче», прицепил трос, и они потащили ее машину, как санки, со скоростью пешехода. Виктория сидела за рулем спорткара и рулила в темноте, чувствуя себя невероятно глупо и почему-то счастливо.

В гараже он подкатил ее к яме, включил верхний свет и, не спрашивая, налил из термоса в две кружки.

— Растворимый, — предупредил он. — С сахаром. Другого нет.

Кофе был отвратительный. Виктория выпила половину.

— Эвакуатор я отменю, — сказала она. — Он через час.

— Отмените. — Артем уже лежал под капотом с фонариком в зубах. — Хотя, если хотите, могу Глебу набрать, он тут рядом и не спит никогда. Дотащит вас домой вместе с игрушкой.

— Не надо.

Она сама не поняла, почему сказала это так быстро.

— А эта чья? — Виктория кивнула на «Волгу», серую, тяжелую, с хромом по бокам, занимавшую половину бокса.

— Ничья. — Артем не поднял головы. — Хозяин пригнал ее в девяносто седьмом, оставил задаток и пропал. Я ее с шестнадцати лет по винтику собираю. Мотор уже живой, осталось железо.

— И что вы с ней сделаете?

— Ничего. Буду ездить.

— А зачем тогда собирать?

Артем вылез из-под капота и посмотрел на нее так, будто она спросила, зачем люди дышат.

— Затем, что она сломанная, — сказал он. — Я чиню то, что сломано. Это, в общем, все, что я умею.

Виктория села на перевернутый ящик и обхватила кружку двумя руками, потому что в гараже было холодно. Где-то за стеной капала вода.

— У меня есть приют для животных, — сказала она вдруг. — То есть не у меня, у фонда. Я его курирую. Сорок с чем-то собак и кошки. Я туда езжу два раза в месяц и подписываю сметы.

— И как оно?

— Не знаю. — Она удивилась, что говорит это вслух, да еще незнакомому человеку в гараже. — Мне кажется, я нужна им меньше, чем они мне.

Артем хмыкнул, но не насмешливо.

— Так это всегда так, — сказал он.

Он работал молча минут десять. Потом вдруг перестал возиться, замер, и она услышала, как он хмыкнул.

— Что?

— Идите сюда.

Виктория подошла и наклонилась над крылом. Артем светил фонариком под панель, туда, где из-под пластика уходил вниз жгут проводов, обмотанный черной изолентой.

— Видите? — Он подцепил ногтем край. — Заводская обмотка серая, а тут черная лента, свежая, даже пыли нет. И вот, смотрите: пломба на разъеме сорвана. Ее вскрывали и не поставили обратно. Так дилер не делает.

— И что это значит?

— Это значит, что в вашу машину лазили. Дня три-четыре назад, не больше. — Он выпрямился и вытер лоб тыльной стороной запястья, оставив еще одну полосу. — Криво лазили, кстати. Отсюда и замыкание. Хотели что-то поставить, а сделали вам вечер.

Виктория смотрела на черную ленту, аккуратную, чужую, и в голове у нее очень медленно, как поднимается вода в подвале, всплыл вчерашний разговор. Даниил, между делом, за завтраком: «Отдай ключи Косте, машину отгонят на мойку и заодно посмотрят». Она отдала. Она всегда отдавала ключи, кому скажут.

— Вы уверены? — спросила она.

— В том, что лазили, уверен. — Артем захлопнул капот. — А зачем, это уж вы сами думайте, принцесса. Кому вы так дороги.