Глава 1. Завтрак на четверых

Марина сняла кофейник с плиты за секунду до того, как он зашипел.

Она всегда снимала за секунду до. Двенадцать лет одна и та же плита, одна и та же турка, один и тот же звук, по которому она знала: еще три удара сердца и пена пойдет через край. Сергей любил, чтобы кофе был без горечи.

На столе лежали четыре салфетки. Тимофею она положила вилку слева, он левша, и если положить справа, он молча переложит и посмотрит так, будто мать опять не помнит. Соне она налила молоко в высокий стакан, из низкого дочь пить отказывалась с четырех лет.

За окном во дворе прогревалась чья-то машина. Восемнадцать минут восьмого.

– Тим, яйцо остывает.

– Я не хочу яйцо.

– Ты вчера сказал, что хочешь.

– Вчера хотел.

Марина поставила чашку перед мужем. Сергей смотрел в телефон, и она по привычке скользнула глазами по экрану. Таблица. Столбцы она узнала бы с любого расстояния, это была сводная по третьему корпусу на Полевой, она сама делала эту таблицу в феврале, и формула в шестнадцатой строке стояла ее.

Он листнул. Цифра в итоге была на четыреста тысяч больше, чем неделю назад.

– Ты подписал допник по бетону, – сказала она.

Сергей поднял глаза.

– Подписал.

– Они дали плюс сто двадцать за куб и ты подписал.

– Они дали объем.

– Они дали объем на бумаге. У них два миксера в ремонте, я в марте звонила на базу. – Марина вытерла руки о полотенце и повесила его на дверцу. – Ты заплатишь за скорость, которой не будет.

Сергей положил телефон экраном вниз.

Это движение она знала тоже. Он клал телефон вниз, когда собирался сказать что-то, после чего телефон брать в руки будет неудобно.

– Дети, – сказал он, – доедайте и в комнату. Нам с мамой надо поговорить.

Соня сползла со стула сразу, ей было девять, и слово «поговорить» для нее еще ничего не значило. Тимофей встал медленно. Четырнадцать лет, рост отца, взгляд отца. Он посмотрел на мать, потом на Сергея, потом снова на мать, и Марина коротко кивнула ему: иди.

Дверь в детскую закрылась.

Марина осталась стоять. Она держалась за спинку стула, и пальцы у нее лежали на резной планке ровно, как на клавиатуре.

– Садись, – сказал Сергей.

– Я постою.

– Марин, сядь. Это не займет много времени.

Она села. Взяла свою чашку, чашка была теплая снизу и почти горячая сбоку, и Марина повернула ее ручкой к себе.

– Я подаю на развод, – сказал Сергей.

За окном машина во дворе наконец завелась и уехала.

Марина посчитала. Это было первое, что сделала голова, раньше, чем горло, раньше, чем руки. Двенадцать лет. Точнее, двенадцать лет и четыре месяца. Три тысячи шестьсот с чем-то завтраков в этой кухне. Она даже начала было умножать, и остановила себя, потому что цифра не имела смысла, а голова хваталась за цифру, чтобы не хвататься за другое.

– Хорошо, – сказала она.

Сергей на секунду сбился. Он готовился к чему-то, что должно было идти после ее слов, и ее слово оказалось не тем.

– Я хочу, чтобы все прошло спокойно, – сказал он. – Без сцен. Особенно при детях. Ты меня знаешь, я не люблю грязь.

– Кто она?

– Это не имеет значения.

– Значит, имеет. – Марина отпила кофе. Кофе был хороший, без горечи. – Она работает у нас?

– Она работает не у нас. Марин, давай не будем.

Он выпрямился и заговорил ровнее, и Марина поняла, что вот сейчас пошло заготовленное. Он всегда так вел переговоры, сначала неудобное, потом сразу структура. Пункт один, пункт два. Люди от структуры успокаиваются.

– Смотри, как я вижу, – сказал Сергей. – Квартира на Ленина, мамина, ты помнишь, она в собственности у мамы с девяносто восьмого. Мы там просто живем. Значит, вопрос жилья.

– Значит, вопрос жилья.

– У меня есть двушка на Строителей. Второй этаж, тихий двор, школа рядом, Соне даже ближе будет. Я оформлю на детей, чтобы ты была спокойна.

– На детей.

– На детей. Ты живешь там с ними до совершеннолетия, а дальше это их квартира. Так честнее, чем на тебя.

Марина медленно поставила чашку.

– Честнее для кого.

– Для всех.

Она посмотрела на его руки. У Сергея были красивые руки, крупные, с широкими ногтями, и на левой не хватало кусочка мизинца, срезало болгаркой в две тысячи седьмом, когда он еще сам стоял на объекте. Она тогда возила ему в больницу бульон в термосе, потому что он не ел больничное.

– Дальше, – сказала она.

– Дальше контракт.

Он произнес это спокойно, и вот тут стало по-настоящему тихо.

Брачный контракт они подписали через полгода после свадьбы. Сергей тогда сказал: это чтобы твоя мама не думала, что я тебя обираю, тут все нормально, все как у людей, юрист посмотрел. Юрист был его. Марине было двадцать шесть, она была беременна Тимофеем, и она подписала, потому что ей было стыдно читать при живом муже документ о том, кому что достанется, если он перестанет ее любить.

– Все, что записано на фирму, остается на фирме, – сказал Сергей. – Машина у тебя своя, ее не трогаю. Счета мы поделим, там немного, ты знаешь.

– Я знаю.

Она знала лучше него. Она знала, что на общем счете двести девяносто с копейками, потому что три недели назад сама переводила деньги за лагерь для Сони. Она знала, что холдинг за прошлый год закрылся с прибылью в сумму, которую сейчас не хотела вспоминать, потому что вспоминала она точно, до десятков тысяч, и точность была лишней.

– Алименты, – продолжал Сергей. – Я не буду по закону, по закону там смешно. Я буду платить нормально. Восемьдесят на двоих, каждый месяц, первого числа. Кружки, репетиторы, море, все отдельно, скажешь мне сумму, я переведу.

– Восемьдесят.

– Марин, это больше, чем присудят.

– Это меньше, чем стоит твой отпуск в феврале.

Он не ответил.

Марина встала, взяла с плиты турку и понесла ее к раковине. Вода пошла, гуща закрутилась по кругу, черная по белой эмали, и Марина стояла и смотрела, как она уходит.

– Три чемодана, – сказала она, не оборачиваясь.

– Что?

– У меня в этой квартире вещей примерно на три чемодана. Все остальное или мамино, или твое, или детское. – Она закрыла воду. – Я просто посчитала.

– Ты не обязана съезжать завтра.

– Я знаю, что не обязана.

– Мама, конечно, будет говорить. Ты не слушай, я с ней поговорю сам.

Марина обернулась.

– Ты уже с ней поговорил.

Сергей чуть двинул бровью, и этого хватило. Свекровь знала. Свекровь знала раньше нее, может быть, неделю, может быть, месяц. Марина вспомнила, как в воскресенье Валентина Петровна принесла детям пастилу и спросила, не устала ли Марина от работы, при том, что у Марины по документам никакой работы не было двенадцать лет.

– Ладно, – сказала Марина.

– Что ладно?

– Ладно, Сереж.

И вот тут он расслабился. Она увидела это по плечам, они опустились на сантиметр, и он потянулся за телефоном, как человек, закрывший вопрос.

– Я рад, что ты так, – сказал он. – Правда. Я боялся, что ты устроишь.

– Я не устраиваю.

– Я знаю. Ты всегда была умница.

Умница.

Марина взяла со стола Сонин стакан, в нем оставалось молоко на два пальца. Она подумала, что за двенадцать лет ни разу не слышала от него слова «спасибо» в связи с работой. Она слышала «умница». Умница, что нашла ошибку в смете на девятьсот тысяч. Умница, что вытащила разговор с Гончаровым, когда он тридцать первого декабря собрался снимать людей с объекта. Умница, что не спала три ночи в мае шестнадцатого, когда налоговая пришла с камералкой, и она сама, руками, свела шесть месяцев первички, потому что бухгалтер уволилась и унесла пароли.

– Сереж, – сказала она. – А кто теперь будет вести Полевую?

– В смысле?

– Кто будет вести Полевую. Там в июле сдача первой очереди, у Гончарова просрочка по фасаду, у электриков смена подрядчика, и по третьему корпусу висит незакрытый акт на два двести. Кто.

– Ну, – Сергей пожал плечами, – Костя ведет.

– Костя ведет полтора месяца.

– Разберется.

– Костя в понедельник спрашивал у меня, чем отличается КС-два от КС-три.

Сергей засмеялся. Коротко, по-настоящему, он и правда развеселился.

– Ну ты же поможешь, если что, – сказал он. – Мы же не враги.

Марина поставила стакан в раковину, и стакан стукнул о нержавейку громче, чем она собиралась.

– Мы же не враги, – повторила она.

– Марин.

– Все нормально. – Она открыла посудомойку, начала составлять тарелки, и руки шли сами, вилки в корзинку, ножи лезвиями вниз. – Когда ты хочешь подавать?

– Я думал, в пятницу отвезу заявление. Через месяц разведут, там несложно, у нас же спора нет.

– У нас нет спора, – сказала она.

– Ты чего хочешь? Скажи прямо, я не жадный.

Она выпрямилась.

Он стоял в дверях кухни, высокий, в рубашке, которую она вчера гладила, потому что домработница приходит по вторникам, а рубашка нужна была в среду. Он смотрел на нее с готовностью. Он правда был готов дать. Ему было бы легче, если бы она попросила, потому что тогда все встало бы на свои места: он дает, она берет, вопрос закрыт.

– Кофеварку, – сказала Марина.

– Что?

– Кофеварку я заберу. Она моя, я на нее свои копила.

Сергей смотрел на нее секунды три. Потом кивнул.

– Забирай, конечно.

– Спасибо.

Он ушел в коридор, и она слышала, как он одевается, как берет ключи с полки, как говорит в детскую: «Тим, я вечером поздно». Дверь хлопнула.

Марина стояла посреди кухни и держалась за край столешницы обеими руками.

Мрамор был холодный. Она считала. Двадцать два миллиона выручки за первый квартал. Четыре объекта в работе. Шестьдесят один человек в штате. Двушка на Строителей, второй этаж, тихий двор, оформлена на детей. Восемьдесят тысяч первого числа. Три чемодана. Кофеварка.

Она разжала руки. На ладонях остались белые полосы, и она стояла и смотрела, как они медленно наливаются цветом.

Из детской вышел Тимофей. Встал в дверях, засунув руки в карманы, как отец.

– Вы разводитесь, – сказал он.

Не вопрос.

– Да.

– Он уходит?

– Уходим мы.

Тимофей помолчал.

– А почему уходим мы?

Марина открыла рот, чтобы сказать то, что говорят в таких случаях: потому что квартира бабушкина, потому что так сложилось, потому что взрослые дела. Все эти фразы у нее были готовы, они лежали наготове с той секунды, как Сергей положил телефон экраном вниз.

Она посмотрела на сына и не сказала ни одной.

– Хороший вопрос, – сказала она.

Потом взяла с полки блокнот, тот самый, в клетку, где она вела объекты, открыла чистую страницу и написала сверху дату.

Ниже она написала одно слово: «посчитать».

И подчеркнула его дважды.