Глава 2. Записка

Ручка легла на мрамор. Аня отняла руку не резко, но так, чтобы между их пальцами снова появился воздух.

— Ты просишь не подписывать, — сказала она. — А сам вчера вернулся в час ночи и пах чужими духами.

Герман застыл. Секунду он выглядел так, будто его ударили под дых.

— Так вот в чем дело.

— Не только. Но и в этом тоже.

Она нашла записку накануне вечером, и нашла глупо, как находят все такие вещи.

Пиджак висел в гардеробной на плечиках, вынутый из химчистки и еще в пленке. Аня доставала свое пальто, зацепила рукавом, пленка поехала, и из кармана на пол вылетел сложенный вчетверо листок.

Она подняла его и минуту стояла с ним в руке, не разворачивая.

Потом развернула.

Мелкий женский почерк, синяя паста, две строчки на четвертушке офисной бумаги. Аня прочитала их шесть или семь раз подряд, пока буквы не перестали складываться в слова, а потом сложила листок обратно и убрала не в карман пиджака, а в свой халат.

Ночью она слышала, как он вставал. Герман не спал уже месяца три: ложился в час, в половине четвертого выходил на кухню и сидел там в темноте. Один раз Аня, проходя мимо, увидела, что он что-то считает на телефоне, водя пальцем по экрану, и не спросила что.

Сейчас она достала листок из кармана халата. Развернула, положила поверх документов, рядом с кольцами.

«Спасибо за вчера. Ты был прав насчет всего. Л.»

— Нашла в твоем пиджаке, — сказала Аня, и голос у нее дрогнул только в самом конце. — Кто такая Л.?

Герман смотрел на записку долго. Потом сделал то, чего она не ждала: усмехнулся. Горько, без всякого веселья.

— Лариса, — сказал он. — Юрист. Та самая, что готовила эти документы.

— Юрист пишет клиенту записки от руки?

— Эта пишет. — Он взял листок за угол, посмотрел на просвет и положил обратно. — Она не пользуется мессенджерами. Говорит, что не пишет в телефоне того, чего не хочет увидеть в суде. Ей за сорок пять, у нее в кабинете стоит факс, и он работает.

— Продолжай.

— Я ходил к ней вчера. Три часа уговаривал переписать договор так, чтобы при разводе тебе досталась квартира. Эта. С мраморным островом и сгоревшим углом.

Аня замерла.

— Что?

— Она сказала, что я идиот. Что по закону мне ничего не нужно тебе оставлять, что наш договор и так на моей стороне и что суд его не тронет. А я ответил, что мне плевать на закон. Вот про это ее «ты был прав насчет всего». Про то, что я готов уйти ни с чем, лишь бы ты не думала, будто я держал тебя ради денег твоего отца.

Тишина на кухне стала плотной, как мрамор.

— Ты... — Аня не находила слов. — Ты хотел отдать мне квартиру и уйти?

— Я хотел, чтобы у тебя был выбор, — сказал он. — Настоящий. Не тот, что тебе устроили наши отцы семь лет назад. Чтобы ты решала не потому, что тебе некуда идти, а потому что ты сама так хочешь.

— А духи?

— В приемной у нее сидит помощница, которой лет двадцать, и она льет на себя что-то сладкое литрами. Я просидел там сорок минут в очереди из двух человек. Аня, если бы я шел от женщины, я бы, наверное, догадался проветриться.

— Ты бы догадался, — согласилась она. — Ты все продумываешь. В этом и проблема.

Он провел рукой по лицу. Впервые за все годы Аня видела его растерянным.

— Дай мне ее номер, — сказала она.

— Что?

— Номер Ларисы. Ты сказал: юрист, готовила документы, пишет от руки. Значит, у нее можно спросить.

Герман, не говоря ни слова, достал телефон, нашел контакт и повернул экран к ней. «Лариса Гущина, юр.» и одиннадцать цифр.

Аня взяла свой телефон и набрала номер вручную, цифра за цифрой. Палец завис над кнопкой вызова.

Половина двенадцатого ночи. Незнакомая женщина. И вопрос, который в этот час звучит только одним способом.

Аня положила телефон экраном вниз.

— Не буду, — сказала она. — Не потому что верю. Потому что не хочу, чтобы посторонний человек слышал, как я это спрашиваю.

— Спроси меня.

— Я спрашиваю тебя семь лет, Герман. Молча. Ты не слышишь.

Он открыл рот и закрыл.

— Один раз я услышал, — сказал он.

— Когда?

— В позапрошлом сентябре. Ты сидела на этом же стуле и сказала: «Я не знаю, чем я тут занимаюсь». Не мне сказала, в стол. Я стоял у холодильника и держал банку с оливками.

Аня не помнила ни сентября, ни оливок.

— И что ты сделал?

— Поставил банку и ушел в кабинет, — сказал Герман. — Просидел там сорок минут и придумал восемь ответов. Все восемь были про то, чтобы ты не ушла. Ни один не был про то, чтобы тебе стало легче. И я решил, что лучше промолчать, чем сказать одно из этих восьми.

— Это и есть твое «услышал».

— Это и есть, — согласился он.

— И еще, — сказала Аня. — Ты попросил ее посмотреть только договор?

Герман поднял голову слишком быстро.

Вот оно, подумала Аня. Вот то самое лицо, для которого у нее нет названия.

— Я попросил ее посмотреть еще одну вещь, — сказал он наконец.

— Какую?

— Пока не скажу.

— Замечательно.

— Аня, если я скажу сейчас и ошибусь, ты мне этого не простишь никогда. А если не ошибусь, ты не простишь себе. Она вчера ответила мне на словах. Я жду документы. Дай мне два дня.

Аня взяла записку и еще раз посмотрела на две строчки.

Почерк был мелкий, торопливый, с сильным нажимом, и буква «б» заваливалась влево, как заваливается у людей, которые пишут много и быстро. Так пишут в протоколах, а не в записках любовникам.

Она заметила это только сейчас и разозлилась на себя за то, что не заметила вчера.

Аня медленно свернула записку и положила ее обратно на документы, придавив уголком скрепки, чтобы не сдуло.

— Знаешь, что самое смешное? — сказала она. — Я эти семь лет держалась именно за то, что мы честные. Пусть без любви, пусть по расчету, но без вранья. Я это себе повторяла, как таблетку. А оказывается, у нас просто было мало поводов.

— Я не врал тебе.

— Ты не говорил. Это удобнее и хуже.

Она отошла к окну.

Во дворе под фонарем стояла его машина, черная, с невыключенным габаритом, потому что он приехал и сразу поднялся. На заднем сиденье белел рулон каких-то чертежей.

— Отец в прошлом четверг оставил у нас буклет, — сказала Аня, не оборачиваясь. — «Солнечная долина». Десять корпусов, окраина, рендеры с детьми на самокатах. Он положил его на тумбу в прихожей и сказал: посмотри, Анечка, это моя лебединая песня. Он так и сказал, лебединая песня.

— Я знаю этот буклет.

— Ты в нем есть?

Герман молчал.

— Ты в нем есть? — повторила Аня и обернулась.

— Меня в нем нет, — сказал он. — Но проект мой.

— То есть?

— Я выкупил участок. Согласовал документацию. А потом отдал половину твоему отцу, и в буклете осталась только его фамилия. — Он смотрел ей в глаза, и это далось ему заметно тяжело. — Это все, что я могу сказать сегодня, Аня. Остальное через два дня.

Аня стояла и смотрела на человека, за которым была замужем семь лет, и чувствовала, как под ней тихо, без звука, расходится пол.

Она не знала, чем он занимается.

То есть знала слова: строительство, инвестиции, участки, согласования. Знала, что он уезжает в семь и приезжает в десять, что в среду у него всегда совещание, что в мае бывает командировка. Знала, какой рукой он берет чашку и на каком боку засыпает.

А чем он занят на самом деле, знала ровно настолько, насколько знает жена, которую никогда об этом не спрашивали.

И которая, если совсем честно, никогда и не спрашивала.

— Мой отец знает, что мы разводимся? — спросила она.

— Не от меня.

— Это не ответ.

— Это ответ, — сказал Герман. — Просто он тебе не нравится.

Он подошел к острову и посмотрел на два кольца, лежащие поверх бумаг.

— А теперь ты смотришь на меня как на предателя. И, знаешь, может, так честнее. Может, тебе легче уйти от предателя, чем от человека, который...

Он не договорил.

— Который что? — тихо спросила она.

Герман поднял на нее глаза. И в этих глазах было столько всего, что Аня отступила на шаг, как от края.

— Который семь лет ждал, что ты однажды посмотришь на меня так же, как в тот вечер с блинами, — сказал он. — И боялся сказать первым. Потому что в нашем договоре чувства были запрещены. И я думал, что тебе они не нужны.

Аня стояла и не могла ни ответить, ни отвернуться.

Она сто раз представляла себе этот разговор. Все семь лет, по ночам, в машине, в очереди в поликлинике, представляла разными способами, и в каждом из них он говорил именно это, и в каждом она знала, что ответить.

Сейчас она не знала.

Потому что во всех ее версиях этих слов не было записки на мраморе, не было буклета с чужой фамилией, не было двух дней, которые надо ждать ответа от женщины с факсом.

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросила она. — Ты говоришь мне это в ту минуту, когда я держу ручку. Не год назад. Не в феврале, когда я сняла кольцо и три дня ждала, что ты заметишь.

— Я заметил, — сказал Герман.

— И?

— И снял свое. Чтобы ты не думала, что ты одна такая.

Аня закрыла глаза.

Осень. Коридор. Он стоит спиной, крышка шкатулки, приглушенный стук дерева о дерево. Она тогда просидела в темноте до полуночи и сделала из этого ровно тот вывод, который ей было удобнее сделать.

За окном стемнело окончательно. Лампы горели теплым, и два кольца лежали между ними, поблескивая, как два маленьких знака вопроса.

— Мне нужно подумать, — сказала Аня.

— Хорошо.

— Не «хорошо». Ты сейчас скажешь «хорошо», а завтра будешь вести себя так, будто ничего не было, и через месяц мы снова будем жить в одной квартире и здороваться в коридоре. Мне нужно подумать по-настоящему.

— Сколько тебе нужно?

— До утра, — сказала она.

И вышла из кухни, оставив на мраморе и документы, и записку, и его.

Уже в дверях она обернулась.

Герман сидел на высоком стуле, не двигаясь, спиной к ней, и смотрел на два кольца. И Аня вдруг с абсолютной ясностью поняла, что он просидит так всю ночь и никуда не уйдет.

Ей стало страшно.

Не оттого, что она может ошибиться. А оттого, что впервые за семь лет ей было важно, что он ответит.