Глава 1. Два кольца на мраморе
Мрамор был холодным даже сейчас, в июле. Аня положила на него ладони — так делают, когда хотят на что-то опереться, а опереться не на что.
Между ней и Германом лежали документы. Три страницы, скрепка, галочки карандашом там, где нужна подпись. А поверх бумаг — два кольца. Её и его. Она сама вытащила их из шкатулки полчаса назад, положила рядом и не смогла объяснить зачем.
— Ты не обязана решать сегодня, — сказал Герман.
— Обязана. Иначе я не решу никогда.
Подвесные лампы над островом лили тёплый жёлтый свет, и от этого всё выглядело почти уютно: кухня, которую они выбирали вместе, плитка, которую она везла из Италии, два человека, семь лет и одна ручка на двоих.
Их поженили деньги. Это не фигура речи — это факт, записанный в брачном договоре мелким шрифтом. Её отец тонул, его отец подал руку, и ценой руки была свадьба. Аня надела белое и улыбнулась триста раз. Герман был вежлив, красив и абсолютно чужой.
Никто не обещал любить. В этом и был весь фокус: любовь не входила в смету.
— Помнишь наш первый год? — вдруг спросил он.
— Помню, что мы почти не разговаривали.
— А я помню, как ты в феврале жарила блины и подожгла полотенце. И как смеялась. Первый раз при мне — по-настоящему.
Аня опустила глаза. Она тоже это помнила. И то, как он тушил полотенце в раковине, а потом они оба хохотали над сгоревшим кухонным углом, который так и не отремонтировали — оставили как шрам, как отметку.
— Это было давно, — сказала она.
— Это было здесь. На этой кухне.
Она взяла ручку. Металл был тёплым от её пальцев. Одна подпись — и мрамор, и лампы, и сгоревший угол станут просто чьей-то бывшей квартирой.
— Почему сейчас? — спросил Герман тихо. — Семь лет тебя всё устраивало. Что изменилось?
Аня подняла на него глаза. Изменилось всё. Изменилось то, что вчера она нашла в его пиджаке чужую записку. И то, что сегодня утром поняла: ей не всё равно. А человеку, которому не всё равно, нельзя жить в браке по расчёту. Это слишком больно.
— Ничего не изменилось, — соврала она. — Просто пора.
Ручка коснулась бумаги. И замерла.
Потому что Герман сделал то, чего не делал ни разу за семь лет. Он обошёл остров, встал совсем близко и накрыл её руку своей.
— Не подписывай, — сказал он. — Пожалуйста.