Запись третья
Мы не побежали — Колиман не позволил. «Бегущий человек шумит, как стадо, — обронил он, — а идущий быстро — как один зверь». Мы пошли быстро, как один зверь: вниз с гребня, наискось по каменной осыпи, где следы умирали, не родившись. Мы пробирались по узкой тропе, озираясь по сторонам. Свистов больше не было, и это молчание давило хуже свиста: те, кто перекликался, уже сказали друг другу всё, что хотели.
— Они нас догонят? — спросил я, экономя дыхание.
— Они нас ведут, — поправил Колиман. — Это их лес, Эрик. Здесь нельзя оторваться, здесь можно только успеть. — Он глянул на солнце, сползающее к полудню. — И мы успеваем. Пока.
Один раз я их увидел. Тропа выгнулась по краю распадка, и на противоположном склоне, между стволами, скользнули тени — три, может, четыре, в лоскутной одежде цвета леса. Они не прятались и не спешили: шли параллельным курсом, ровно, как идёт конвой. Один остановился на прогалине и посмотрел через распадок прямо на меня — далеко, лица не разобрать, только посадку головы и копьё или посох в руке. Он не погрозил, не крикнул. Просто смотрел, сколько нужно, и пошёл дальше. От этого спокойного взгляда через пропасть у меня пересохло во рту: так смотрят не на добычу и не на врага. Так смотрят на то, о чём уже принято решение.
— Не оборачивайся на них, — не оборачиваясь, произнёс Колиман. — И ружьё не трогай. Мы живы, пока им интересно.
Внезапно сквозь деревья брызнули в лицо холодные капли — тропинка вывела нас прямо к водопаду. Я замер, поражённый его мощью: вода падала с высоты десятиэтажного дома, с грохотом разбиваясь о чёрные скалы. Поток пенился, как разъярённый зверь, а брызги, подхваченные ветром, рисовали в воздухе полупрозрачные радуги. Гул стоял такой, что я почувствовал вибрацию в грудной клетке.
И сквозь эту вибрацию, сквозь мокрый грохот, до меня дошло. Я уже видел это место. Ленивую тягучую воду, чёрные скалы, радуги на весу — вчера вечером, в холле капсулы, в трёхмерной проекции, которую он созерцал, сидя спиной ко мне. Он держал этот водопад у себя дома, как держат на столе фотографию.
— Красиво, да? — крикнул Колиман, едва перекрывая шум. — Теперь вверх!
Мы начали подъём по скользкому склону. Через двадцать минут трудного пути оказались на вершине скалы, откуда открылся ещё более потрясающий вид. С этой высоты водопад напоминал серебряный клинок, рассекающий изумрудную чащу. Я машинально потянулся к карману за портативной камерой, но профессор жёстко одёрнул мою руку:
— Забудь про снимки. Смотри в оба. Запоминай глазами, Эрик. Скоро поймёшь почему.
Пройдя вдоль обрыва ещё с полкилометра, мы оставили рёв воды позади. Теперь её гул напоминал отдалённый гром, а вместо влажных брызг лицо ласкал сухой ветер. Тропинка неожиданно вильнула вниз, приведя нас к краю пропасти.
— Вот он, новый мир, — процедил сквозь зубы Колиман, подводя меня к обрыву.
То, что я увидел, заставило сердце бешено заколотиться. Внизу, среди выжженной долины, теснились странные поселения. Сперва я принял их за города — пока не разглядел, что башни собраны из ржавых контейнеров, а стены сложены из спрессованного мусора. Между постройками копошились крошечные фигурки, точно муравьи на развалинах собственного муравейника. Ветер доносил снизу запах — дым, ржавчина и что-то съестное, простое, варёное. Там готовили обед. В аду, оказывается, готовили обед, и от этой обыденности перехватывало горло сильнее, чем от любого ужаса.
Профессор сел, скрестив ноги, и закурил, чиркнув газовой зажигалкой. Настоящая сигарета — я не видел их даже в музее: там табак шёл под грифом «саморазрушающие практики досовершенной эпохи». Я присел рядом, не говоря ни слова. Он затянулся, выдохнул и произнёс:
— Последний оплот загнанной цивилизации, которая не имеет права жить по правилам человечества. Сколько таких островков осталось? Тысячи? Сотни?
Он снова затянулся. Дым уходил вниз, в пропасть, и таял, не долетая. — Знаешь, что самое подлое, Эрик? Там, внизу, — печи из автомобильных капотов, вода из дождевых цистерн, дети, которые не доживают до десяти из-за инфекций, побеждённых нами триста лет назад. И город смотрит на это с обзорных платформ — есть такие экскурсии, «Сафари невежества» называются, — смотрит и чувствует правильную грусть правильной глубины. Сострадание у нас тоже отполировано: включается ровно на полторы секунды. Как улыбка.
Я указал большим пальцем за спину, туда, откуда мы пришли.
— Зачем? — выдавил я из себя. — Выстрел. Кровь. Всё это. Вы обещали: на месте. Мы на месте.
Колиман молчал, глядя вдаль, где люди копошились вокруг своих лачуг. Потом заговорил — ровно, без театральных пауз, как читают приговор, выученный наизусть за годы.
— Тот учёный, Саммерстон, проклятый гений, — сказал он, и я увидел слёзы, накатывающие на его глаза. — Он не спасал человечество, Эрик. Он помог ему спуститься в самый низ. Мир, общество, идиллия — всё это жестокая и бессмысленная иллюзия!
Он поднялся и начал ходить взад-вперёд вдоль обрыва.
— На самом деле никакого «второго вида» никогда не существовало. Саммерстон вывел блокиратор — геномодулятор, полирующий штамм. Его вводят всем, каждый год, под видом ревакцинации: он подавляет всё «ненужное обществу», отсекает, полирует, как ювелир алмаз, так сказать, человеческие качества. Страх, ярость, тоску, безумную любовь — всю грязь, из которой сделана душа. Но у части людей полировка не держалась. Отторжение. Организм сбрасывал модулятор, как сбрасывают чужой орган, и человек оставался тем, кем родился, — живым. Неудобным. Непредсказуемым.
Он остановился и посмотрел на меня в упор.
— И знаешь, что делали с такими? Им вводили второй штамм. Карательный. Грубый глушитель, который не полирует — душит. Человек после него глохнет изнутри: лицо каменеет, голос выцветает, глаза стекленеют. А потом его показывают комиссии, и комиссия разводит руками: полюбуйтесь, ядра нет, души нет, перед вами имитатор. Понимаешь, Эрик? Диагноз не находили. Диагноз — вводили. Шприцем. А те, у кого этот геном не приживался и в карательной форме, — тем везло меньше всех: их объявляли имитаторами без спектакля, сразу.
Я посмотрел на него, не понимая, отказываясь понимать. Фикция? Что он пытается мне сказать?
— Эрик, мир не то, чем кажется тебе, новоприбывшему. Нам лгали: говорили, что у них нет ядра, души, сущности, сострадания — как хочешь называй. Ты пустой. Имитация. Пустышка. Просто банка с воздухом, костями и кожей — восемьдесят килограммов частиц, собранных безумным хаосом в одной точке пространства.
— Но как они могли… — начал я, но Колиман резко взмахнул рукой, обрывая фразу.
— Они могли. И сделали. Треть планеты была уничтожена, стёрта, разрушена и разбавлена. Остальных просто истребляли. Крест на лбу — ты сразу пустышка, бам, и вылетаешь из города! Ни закона, ни суда! А какой закон может быть, если у тебя нет души? Ты что, человек, что ли? Но правда была всегда рядом: все мы люди, все мы были одинаковыми. Это была фикция. Вымысел. Величайший обман на уровне цивилизации.
— Они думали, что никто не узнает. Что все будут молчать. — Он сел рядом со мной, наблюдая за городом грязи и нищеты. — Деление общества в таких масштабах — это геноцид уровня невежества! И карательный штамм работает до сих пор, Эрик. Он в крови каждого человека там, внизу. Он не только глушит — он запирает породу: с этим штаммом в крови нельзя зачать ребёнка от горожанина. Только от своих, от таких же меченых. Господа мира позаботились, чтобы те, кто не принял их коктейль человечности, стали отдельным стадом. Навсегда.
— Мужчина в лесу, — медленно произнёс я. Деревянный кругляш. «Тая». — Его кровь. «Именно его породы». Вам нужен был образец карательного штамма. Живой.
— Свежий и живой, — кивнул Колиман. — Ты быстро учишься, хроникёр.
Колиман докурил, и его руки слегка дрожали.
— Ты знаешь, почему я пошёл против системы? — спросил он, вдавливая окурок в камень.
Я покачал головой**, чувствуя, как под рёбрами стягивается узел: сейчас он достанет из-за пазухи то самое имя.**
— У меня была семья. Эмили. — Он произнёс это и замолчал, пережидая, пока имя уляжется. — Я нашёл её здесь, у водопада, тридцать лет назад. Беглянка из-за периметра — истощённая, в лихорадке, с карательным штаммом в крови и глазами, которые эти мерзавцы не сумели погасить до конца. По протоколу я обязан был вызвать патруль. Я был лучшим из них, помнишь? Восходящая звезда психологии нового поколения, допуск к самым закрытым лабораториям. — Он усмехнулся углом рта. — Я не вызвал. Я носил ей еду, лекарства, я украл оборудование и три года, тайно, по ночам, разбирал её геном. И я снял блокировку, Эрик. Первым в этом мире я снял карательный штамм с живого человека — и увидел, кем они были на самом деле. Кем были все, кого мы вышвырнули за стену.
Он смотрел вниз, на долину, и голос его стал совсем тихим — мне пришлось наклониться, чтобы слышать.
— Она смеялась громче всех, кого я знал. Как твоя мать, Эрик. Соседи не узнавали её смех через стену только потому, что я спрятал её там, где нет соседей, — в глуши, в старом лесничестве. Мы прожили одиннадцать лет. У нас родилась дочь. Ноэми. — Имя он достал так же бережно, как первое, но руки у него дрожали уже не слегка. — Пикники здесь, у водопада, — это были они. Лучшие дни моей жизни прошли в двух шагах от места, где я сейчас сижу. Я приносил сюда их смех, как контрабанду.
— Что случилось? — спросил я, хотя знал ответ. Такие истории кончаются одинаково во все эпохи.
— Плановое сканирование секторов. Новый алгоритм, расширенный охват. Их вычислили по теплокарте лесничества, взяли за одну ночь — я был в городе, на симпозиуме, я читал доклад о гармонизации эмоционального фона, когда их… — Голос сорвался. Он резко выдохнул, стиснул зубы и договорил уже ровно, страшно ровно: — Ликвидировали. Без суда и следствия. Женщину с крестом на лбу и девочку девяти лет, у которой отец — лучший психолог утопии. Просто потому, что они не вписывались в их проклятую идиллию.
Он замолчал. Его глаза были полны боли и ярости.
— С тех пор я воюю. Не ради себя. Ради них. Ради всех тех поколений, которые ОНИ уничтожили.
Я молчал, не зная, что сказать. В его словах была такая горечь, что любая фраза казалась пустой.
— Ты, наверное, не понимаешь, почему я рассказываю это всё тебе? — спросил он, наконец повернувшись ко мне. — Ты можешь сделать то, что я уже не смогу. Ты можешь остановить это.
— Я… да я вообще не понимаю, что происходит. То, что начиналось как лёгкое приключение с исторической хроникой, превратилось в исповедь на краю пропасти.
— Тогда слушай последнюю главу. Она про тебя.
Он достал из рюкзака плоский проектор — не архивный терминал, а старую полевую модель без сетевых узлов, — и положил на камень между нами. Светящиеся сферы инфо-стены по-прежнему вращались в его нагрудном кармане: мы сидели под куполом тишины, и то, что он собирался показать, предназначалось только мне.
— Эту запись я украл из закрытого архива. Смотри внимательно, хроникёр. Смотри, как рождалась сенсация.
Он нажал на панель, и проекция повисла в воздухе. На ней шла запись с камер наблюдения за криокапсулами. На одной из них я увидел себя. Вокруг суетились учёные и военные. Они отсоединили капсулу и поместили её на транспортную систему. Джозеф ускорил запись, и она переключилась на медицинский отсек, где шёл процесс разморозки. Я смотрел на собственное тело — серое, чужое, опутанное трубками — и не мог отделаться от мысли, что присутствую на вскрытии.
— При разморозке они взяли кровь у всех пятисот с лишним замороженных, — сказал Колиман. — Полный геномный скрининг. Знаешь, что они искали? Совместимость с полирующим штаммом. И знаешь, что нашли? Что у четверых из пятисот штамм не приживается. Отторжение. Та самая реакция, Эрик. Твоя порода — вот эта. — Он кивнул на долину. — Не они. — Он кивнул за спину, в сторону города. — Ты был заморожен до всего этого безумия, но по их собственной классификации ты — имитатор.
Слова впились в сознание, как лезвие. Я сглотнул, чувствуя, как ладони стали липкими. «Имитатор». Пустышка. Банка с воздухом. Мозг яростно сопротивлялся: всплывали обрывки воспоминаний — мамин смех, первая любовь, запах типографской краски в редакции… Механизм не помнит запах краски. Механизм не возвращается каждый день к витрине семнадцать, как на могилу.
И тут же, следом, пришла мысль пострашнее первой. А если помнит? Если всё это — смех, краска, витрина — просто очень качественная имитация, и я последний, кто узнаёт правду о себе? Я поймал себя на том, что ищу доказательства собственной души, как ищут документы при облаве, — торопливо, вслепую, роняя всё из рук. И не нашёл ни одного, которое нельзя было бы подделать. Вот она, их главная победа, понял я: не стена, не дроны, не штаммы. Они построили мир, в котором человек, спрошенный «есть ли у тебя душа», лезет за справкой.
— Прекрати, — сказал Колиман, наблюдавший за моим лицом. — Я вижу, что ты делаешь. Все вы это делаете в первую минуту — начинаете себя проверять. Запомни раз и навсегда, хроникёр: тот, кто способен усомниться в собственной душе, уже ответил на вопрос. Пустышки не сомневаются. Пустышкам справка выдана государством.
— Но меня не выслали, — услышал я собственный голос со стороны. — Не вкололи карательный штамм. Мне дали браслет, работу, «вам одобрено всё»… Почему?
— А вот это, мой друг, самая мерзкая часть. — Колиман сменил запись.
На экране возникла уютная студия, в которой сидели два человека. Звук стал громче.
— Как вы считаете, что вы сделаете с этим животным без ядра? — спросил один из них.
Второй, в такт своей внутренней музыке дёргая ногой, криво усмехнулся:
— Попробуем создать из этого события шоу. У меня давно назревал такой проект.
— Вы, как признанный режиссёр реальных погружений, наверное, сможете удивить нас вкусной новинкой?
— Естественно. — Он сложил два пальца в прямоугольник кадра. — Будет потрясающий живой блог: «Размороженный имитатор пишет историю живых!»
Колиман остановил запись, и повисла пауза. Долгая. Я слышал, как далеко за спиной глухо ворочается водопад.
— То есть, я…
— Да. Тебя разморозили не для того, чтобы ты жил в утопии. О нет. Ты тут клоун в реалити-шоу, человек из времени невежества. Экспонат с лицензией на выгул. Твой мемориал — декорация. Твой куратор — редактор эфира. Твоя «адаптация»…
Он не договорил. Он наклонился ко мне — близко, слишком близко — и посмотрел туда, куда смотрел всегда: не в глаза. В правый зрачок.
И я понял, что он говорил не со мной. Все эти два дня, с самой первой встречи, он говорил в мой правый глаз.
— Имплант адаптации, — прошептал я. Рука сама поднялась к веку, к сухой рези, к «песку», который не проходил месяц. — Связь с архивом. Навигация…
— Камера, — сказал Колиман. — Лучшая из существующих. Прямой эфир с сетчатки, Эрик. Миллиард зрителей смотрит этот мир твоими глазами. А столбик цифр, который погас вчера утром на краю плато, — это не пульс адаптации. Это счётчик твоей аудитории. Ты — самый популярный канал в истории этой цивилизации. Поздравляю, хроникёр: у тебя всегда был прямой доступ к сердцу их мира. Они сами тебе его вживили.
Меня согнуло. Не от кашля — от тошноты, сухой, выворачивающей. Каждый мой шаг за месяц. Витрина семнадцать. Женщина с её «удивительной мимикой». Девочка: «Мам, он настоящий?» Мамин смех, о котором я рассказывал вчера в капсуле, — всё это ушло в эфир, в миллиард вежливых глаз, под попкорн и полуторасекундные улыбки. Даже моё горе было контентом. И «одобрено» куратора наконец встало на место: не он одобрял мой выезд — рейтинговый отдел одобрял сюжетный поворот. Мемориал, витрины, колонка «Взгляд из прошлого» — весь мой месяц был сезоном сериала, и я единственный на планете не читал сценария. Внезапно я ощутил себя марионеткой — невидимые нити тянулись из грудной клетки к небу, к их студиям. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Дыши, — жёстко приказал Колиман. — Дыши и слушай, времени мало. Я запросил твои услуги не за красивые глаза. Точнее — именно за них. — Он криво усмехнулся, и в этой усмешке впервые мелькнуло что-то от висельника. — Ты единственный человек на планете, чей взгляд транслируется всем и не может быть выключен без скандала: за тобой следит миллиард, отключение эфира — сенсация хуже любой правды. Ты — дыра в их системе, Эрик. Дыра размером со зрачок. И сейчас мы с тобой в эту дыру пролезем.
Он похлопал по рюкзаку, достал пробирку с кровью и протянул мне. Вместе с ней — вторую, с непроглядно-чёрным веществом, тяжёлым и медленным, как смола.
— Вот. Общество должно знать, какой геноцид оно устроило, уничтожая настоящих людей. Истребляя их, называя пустышками.
— Что это? Чёрное?
— Ключ. — Он вложил обе пробирки мне в ладонь и сжал мои пальцы своими — сухими и горячими. — Слушай один раз, повторять не буду. Годами я и люди, которых ты не знаешь, — не я один хоронил своих, помнишь? — собирали сеть. Микросинтезаторы в вентиляции, в водоводах, в почве каждого поселения за каждым периметром этого полушария. Сеть спит. Она проснётся, когда умрёт моё сердце, — маячок вот здесь, — он стукнул себя по груди, — взведёт её. Но проснуться мало: сети нужна формула. Эталон. Живой геном человека с карательным штаммом — и растворитель, который я вывел за двадцать лет. Кровь и чёрное, Эрик. Смешай их — колба считает эталон, передаст сети, и миллионы синтезаторов начнут варить свободу. Штамм сойдёт с их крови, как ржавчина с железа. С его крови. — Он кивнул в сторону леса, где спал человек, звавший свою Таю. — И с крови каждого там, внизу.
— Почему сам? — Я почти кричал. — Почему не смешать сейчас, здесь, вдвоём?!
— Потому что сеть спит, пока я жив, ты не слушал? — Он поднялся, отряхнул колени — буднично, по-стариковски, и от этой будничности стало страшно по-настоящему. — И потому что запуск должен увидеть мир. Иначе они объявят это эпидемией, диверсией, чем угодно — и зальют долины санитарным огнём раньше, чем люди поймут, что свободны. Нужен свидетель, которого нельзя выключить. Нужны твои глаза, хроникёр. Твой эфир. Твоя аудитория. — Он забросил свой рюкзак мне на плечо, поверх моего. — Здесь еда, фильтры, глушилка следа и карты троп. После — уходи вниз, к ним. Тебя примут: ты их породы, и к утру это будет у тебя в крови в самом буквальном смысле. — Он помолчал и добавил, глядя мимо меня, туда, где за лесами лежал невидимый отсюда город: — И ещё одно. Вас размораживали пятьсот, а реакцию дали четверо. Трое остальных сейчас там, за стенами, — с браслетами, с кураторами, со своими «пульсами адаптации». Когда всё закончится, найди их, Эрик. Никто не должен просыпаться в чужом спектакле один.
— Подождите! — вырвалось у меня. — А если я откажусь? Если всё это… бред?!
Но Колиман уже отступил на шаг. Его глаза были спокойны — до самого дна, тем страшным спокойствием человека, который дочитал свою книгу и закрыл её.
— Тогда умрёшь в их спектакле. Как актёр, забывший, что играет роль.
Он вынул из нагрудного кармана инфо-стену. Светящиеся сферы вращались по своим орбитам — маленькая карманная вселенная, двое суток укрывавшая нас от миллиарда глаз.
— Досмотри до конца, — попросил он тихо. — И запиши. Ты обещал работодателю.
Пальцы сжались. Хруст — и осколки шара брызнули в траву. Сферы погасли, докатились до края обрыва и по одной, беззвучно, ушли в пропасть — маленькая вселенная, отслужившая своё.
В углу моего зрения вспыхнул столбик цифр.
Он рос. Он рос так, как не рос никогда, — цифры неслись вверх, упираясь в край поля зрения: миллиард зрителей возвращался в мои глаза, в прямой эфир, на лучшее шоу всех времён. Колиман стоял в трёх шагах, глядя в мой правый зрачок, — теперь я знал, что он смотрит им всем в лицо.
— Меня зовут Джозеф Колиман, — раздельно произнёс он, и голос его был поставлен, как на лучших симпозиумах. — Сорок лет я подбирал вам дозы. Я знаю, что вы чувствуете, глядя на меня сейчас. Ничего. Вы не чувствуете ничего. Это поправимо, дамы и господа. Это — поправимо.
Он вскинул ружьё и приставил ствол к подбородку. Моё тело дёрнулось вперёд, но мозг парализовало. Часть меня кричала: «Останови его!», другая шептала: «Не смей. Это его последняя фраза».
Раздался выстрел.