Запись первая

Соскочив с погрузочной платформы прыгуна, я ступил на землю обетованную. Проводник молча указал направление: несколько километров вниз по тропе, к плато, затем направо. Он так и не посмотрел мне в глаза — ни разу за сорок минут полёта. Вежливый, гладко выбритый, с голосом диктора учебных программ, он всё время обращался куда-то в точку над моим левым плечом, и я никак не мог отделаться от ощущения, что беседую с очень дорогой справочной системой. Когда я поблагодарил его за полёт, он улыбнулся — ровно на полторы секунды, ровно на нужную ширину — и произнёс: «Хорошей адаптации». В этом мире так прощались со мной все. Моя колесница на гравитационных подушках, издав едва уловимый гул, бесшумно поплыла дальше по своему маршруту, ни разу не коснувшись травы. Через минуту она уже была точкой над кромкой леса, а ещё через минуту исчезла, и я остался один — впервые за месяц по-настоящему один, если не считать браслета на левом запястье.

Браслет мне надели ещё в медицинском центре — тонкое матовое кольцо без единого шва. «Гостевой идентификатор, — объяснила врач с той же дикторской интонацией. — Чтобы система понимала, кто вы». Я тогда пошутил, что двести лет назад для этого хватало паспорта и помятой физиономии. Врач кивнула с вежливым интересом, как кивают экспонату, внезапно заговорившему на мёртвом языке.

С высоты прыгуна я успел рассмотреть то, что из города рассмотреть невозможно, — сам город. Он лежал внизу идеальным кольцом: белые кварталы, зелёные артерии парков, серебряные нити транспортных русел. И по внешнему краю кольца — периметр. Издали он выглядел безобидно, как рама вокруг картины: ровная серая полоса, вдоль которой скользили блестящие точки патрульных дронов. Я прижался лбом к стеклу, пытаясь разглядеть, что там, за рамой, но за периметром начиналась дымка — то ли естественная, то ли очень старательно естественная. «Санитарная зона», — произнёс проводник, не дожидаясь вопроса. Голос у него не изменился ни на полтона, но точка над моим левым плечом, в которую он смотрел, сместилась чуть ниже. Я записал в заметки: в идеальном мире есть слова, от которых даже дикторы опускают взгляд.

Я поправил тяжёлый походный рюкзак, набитый всем необходимым для выживания в этом новом мире: компактной палаткой, спальником, запасом сухпайков и фильтрами для воды. На поясе позвякивали карабины, многофункциональный нож, компас и другие инструменты выживания. Старое доброе охотничье ружьё, модель которого не менялась почти три века, удобно лежало наперевес — верный стальной компаньон, застывший во времени, реликвия из ушедшей эпохи. Смешно: когда меня замораживали, эта модель уже считалась стариковской. Дед притащил её мне на двадцатилетие со словами «журналисту пригодится», и я тогда долго смеялся. Теперь ружьё было единственной вещью в радиусе тысячи километров, которая помнила мой мир. Мне вернули его со склада личных вещей вместе с ботинками и часами — часы не пошли, ботинки рассыпались в руках, а ружьё только попросило масла.

Прошло больше месяца с момента разморозки, но этот новый мир всё ещё казался чужим. Это так называемое идеальное общество, достигшее максимального уровня осознанности, выглядело настолько утопичным, что поначалу я принял его за симуляцию. Но шли недели, и уверенность в этом начала таять. В прошлой жизни я много писал — заметки для местных блогов и неофициальных телеканалов, вещавших о политике и светлом будущем, которое всегда оставалось за горизонтом, недостижимое с тем багажом проблем, что мы тащили на своих плечах.

Пробуждение я помню обрывками. Белый свет, густой, как молоко. Ощущение, что тело собрали заново, но забыли инструкцию: пальцы слушались с задержкой, язык был чужим, а в правом глазу стояла сухая резь, точно под веко насыпали мелкого песка. «Имплант адаптации, — сказали мне. — Связь с архивом памяти, автоматический перевод, навигация. Резь пройдёт». Резь не прошла. За месяц я выработал привычку тереть правое веко костяшкой пальца — жест, за который редактор в прошлой жизни оштрафовал бы меня как за слово-паразит.

Ещё имплант рисовал в углу зрения полупрозрачный столбик цифр. Цифры жили своей жизнью: то замирали, то ползли вверх, то вдруг обваливались. Врачи называли это «пульсом адаптации» — какой-то интегральный показатель того, как моя нервная система осваивается в новом мире. Я быстро перестал обращать на него внимание. Отмечу для хроники только одно: в день, когда я впервые вышел в город, пульс адаптации подскочил так, что столбик уткнулся в край поля зрения. Видимо, я очень бурно адаптировался.

Тот первый выход в город стоит отдельной страницы хроники. Меня выпустили из медицинского центра под вечер, и я пошёл пешком, отказавшись от капсулы-такси, — журналистский рефлекс: город узнают подошвами. Улицы были широкими, чистыми до неправдоподобия и почти беззвучными: транспорт плыл над мостовой без колёс и без спешки, двери открывались раньше, чем к ним подходили, и нигде, ни на одном перекрёстке, я не услышал ни окрика, ни смеха, ни ругани. Город звучал, как дорогая аппаратура в режиме ожидания.

Люди были красивы. Все. Это пугало сильнее всего остального: за два часа я не встретил ни одного усталого лица, ни одной несимметричной походки, ни одного человека, который бы просто стоял и бессмысленно смотрел в никуда, как умели стоять мы. Прохожие узнавали меня — теперь я понимаю, откуда, а тогда списывал на новости о разморозке, — и уступали дорогу с одинаковым полуторасекундным радушием. Одна женщина остановилась и долго рассматривала моё лицо, наклонив голову, как рассматривают картину в галерее. «У вас удивительная мимика», — произнесла она с искренним восхищением и пошла дальше. Я простоял на месте, наверное, минуту. В моё время за такой комплимент можно было получить по этой самой мимике.

А ещё в тот вечер я впервые увидел периметр вблизи — вернее, его начало: улица упёрлась в парковую полосу, за которой поднималась серая стена без верхнего края, растворявшаяся в подсвеченном небе. Перед стеной не было ни ограждений, ни предупреждений — только газон, идеальный, нетоптаный. Люди разворачивались за квартал до него, естественно и синхронно, как разворачивается косяк рыб. Я дошёл до самого газона. Над стеной, высоко, висел дрон — неподвижно, беззвучно, терпеливо. Мы посмотрели друг на друга, если так можно сказать о человеке и линзе. Столбик цифр в углу зрения дрогнул и пополз вверх.

Из пятисот с лишним размороженных нас, «пробуждённых первой волны», было немного — я знал ещё о троих, и знал только по обмолвкам медперсонала. Встретиться нам не дали. «Индивидуальные программы адаптации», — объяснила врач, и столбик цифр в углу моего зрения зачем-то дрогнул. Остальные пять сотен ждали своей очереди где-то в хранилищах — так мне сказали, и я не стал уточнять, чем очередь определяется и почему из всех замороженных проснуться позволили именно нам четверым. Тогда не стал. Сейчас, перечитывая эти строки, понимаю: не уточнять было главной ошибкой месяца.

Работу мне подобрали быстро и, как я думал, удачно — Мемориал Старой Земли, музейный комплекс на границе делового квартала. Я вёл там колонку «Взгляд из прошлого»: ходил между витринами с артефактами моей эпохи и наговаривал впечатления. Посетители приходили толпами. Стояли, смотрели, вежливо улыбались на полторы секунды. Однажды девочка лет шести спросила у матери, настоящий ли я. Мать ответила: «Почти». Я тогда записал это в заметки как курьёз.

Из всех витрин мемориала я больше всего не любил семнадцатую. В ней под мягким светом лежали предметы «эпохи эмоционального хаоса»: обручальное кольцо со стёртой гравировкой, детский ботинок, бумажное письмо, сложенное вчетверо и протёртое на сгибах до дыр. Табличка сообщала, что экспонаты иллюстрируют «иррациональную привязанность досовершенного человека к материальным носителям чувств». Я читал это письмо — его разрешалось развернуть в проекции. Женщина писала мужчине на фронт какой-то из наших бесчисленных войн, что у сына прорезался зуб и что она перекопала грядку, хотя он просил дождаться его. Ни слова о любви. Всё письмо было о ней. Посетители пробегали проекцию глазами за пятнадцать секунд и шли дальше, к витрине с двигателями внутреннего сгорания. Я возвращался к семнадцатой каждый день, как возвращаются на могилу. Заголовок придумался сам собой, по старой привычке: «Экспонат учится улыбаться».

Приглашение пришло на исходе четвёртой недели — вспыхнуло в углу зрения поверх столбика цифр: «Джозеф Колиман, эксперт по психологии нового поколения, запрашивает ваши услуги. Личный секретарь, семь дней, выездная работа». Я отнёс запрос куратору мемориала, ожидая бюрократии — в моё время оформление командировки занимало больше времени, чем сама командировка. Куратор взглянул на запрос, и с его лицом произошло нечто странное: оно на мгновение стало быстрым. Так выглядит человек, получивший в ухо срочную подсказку. «Одобрено, — сказал он через три секунды. — Выезд одобрен. Вам одобрено всё». Уже на плато, вспоминая эту сцену, я споткнулся о формулировку. Не «согласовано», не «разрешаю». Одобрено. Кем?

С архивом памяти вышло хуже. Доступ у меня был — но какой-то стерильный, обглоданный. Класс допуска: гость. Всё, что было в архивах, я изучил, но информации о прошлом было удивительно мало. Вся история, которую я просматривал, была будто отфильтрована, а настоящее настолько искажено, что вообще непонятно, с чем боролось человечество, кого уничтожило. Было ясно только одно: мир раскололся, и люди были вынуждены принять кардинальные меры, отселив второй тип вида, который они назвали имитаторами, за черту городов. Каждый мой запрос глубже упирался в аккуратную формулировку: «Материал недоступен для вашего класса допуска». Журналист во мне скрёбся и требовал копать. Экспонат во мне советовал не портить отношения с музеем.

Влажная трава предательски скользила под ногами. Поскользнувшись на одном из таких участков, я едва удержал равновесие. Как оказалось, даже в идеальном обществе никуда не делись ни грязь, ни комары. Комары, к слову, стали единственными существами, которые встречали меня без вежливой дистанции — эти брали кровь напрямую, без класса допуска. Тропа шла вниз через смешанный лес, и с каждым километром мир становился старше. Исчезли декоративные посадки с их выверенными интервалами, начались настоящие заросли: бурелом, папоротник по пояс, липкая паутина поперёк тропы — первая паутина, которую никто не убрал за меня. Пахло прелью, хвоей и мокрым камнем. Где-то дятел отбивал свою морзянку, и я поймал себя на том, что улыбаюсь во весь рот, один, посреди леса, как идиот. Двести лет и один месяц мне понадобилось, чтобы попасть туда, где мир не следит за шириной моей улыбки. Столбик цифр в углу зрения, кстати, вёл себя странно: то пропадал, то возвращался, точно сигнал здесь дотягивался с трудом. Я решил, что это к лучшему, — пусть моя нервная система хоть пару часов адаптируется без присмотра.

Спустя пару часов спуска по узкой тропе я вышел на просторное плато. Оно было засажено изящными карликовыми деревьями и декоративными кустарниками. В углу, как и обещал гид, стояла дюжина капсульных домов — автономных сфер с прозрачными защитными стёклами. Сферы сидели на пологом склоне, как капли ртути на зелёном сукне, и в каждой отражалось по собственному закату.

Внезапно меня скрутил очередной приступ кашля — всё-таки двести лет в криокамере не прошли для организма бесследно. Кашель был мой, родной, из прошлого мира: сырой, неопрятный, с хрипотцой. Здесь так не кашлял никто. Здесь, по-моему, вообще никто не кашлял. Откашлявшись и осмотревшись, я направился к крайней капсуле, но стоило мне ступить на входную платформу, как дверь бесшумно распахнулась. Внутри открылся просторный холл с винтовой лестницей, ведущей в угловые комнаты. Потолок парил на головокружительной высоте, создавая ощущение бесконечного пространства. Стены переливались, меняя прозрачность в зависимости от падающего света. В центре холла росло живое дерево, вокруг которого вились светящиеся дорожки. Мебель, казалось, парила в воздухе, поддерживаемая невидимыми силовыми полями. Умные окна создавали иллюзию отсутствия границ между внутренним пространством и окружающей природой за пределами капсулы.

Аккуратно сняв грязную обувь, я заметил в углу домашние тапочки.

— Надевайте и присаживайтесь, — раздался голос. У панорамного окна, спиной ко мне, сидел седовласый мужчина. Я уже знал, кто это — Джозеф Колиман, эксперт по психологии нового поколения.

Надев тапочки и оставив рюкзак с ружьём у входа, я прошёл в холл. Колиман, не оборачиваясь, указал на диван напротив. Он был погружён в созерцание 3D-визуализации посреди зала: водопад, чьи звуки сливались в симфонию падающей воды, ветра и жужжания пчёл, которые, оплетая живое дерево, существовали в своём диапазоне, и невидимый дирижёр управлял этим природным оркестром. Я невольно засмотрелся: вода в проекции падала с такой ленивой, тягучей достоверностью, что кожа ждала брызг. Позже я узнаю, что это была не запись из библиотеки. Это было место. Его место.

Мужчине едва перевалило за пятьдесят. Его выверенные, грациозные движения и изучающий взгляд напоминали аристократа XIX века. В его манере чувствовалась театральность, хотя он явно старался выглядеть естественным. На поясе домашнего костюма — деталь, за которую зацепился глаз, — висел плоский футляр цвета кости с эмблемой медицинской службы. Носить аптечку в мире, где, по моим наблюдениям, не существовало даже насморка, было всё равно что носить спасательный круг в пустыне.

— Желаете тонизирующие напитки? — выпалил он, жестом приглушив звуки водопада.

— Спасибо, пока не нужно.

— Отлично, а я бы что-то выпил. — Рядом с ним стоял почти невидимый стеклянный столик. Профессор встал и подошёл к встроенной кухне. Механическая кибернетическая рука, выступающая из барной стойки, с безупречной точностью приготовила цитрусовый тоник со льдом. Он вернулся с напитком и элегантно опустился на диван. Двигался он для своих лет неприлично легко — я поймал себя на том, что завидую человеку, который старше меня на четверть века и на двести лет одновременно.

— Полагаю, вы знаете, зачем я вас пригласил?

— В общих чертах, — ответил я, сдерживая любопытство. — Вам нужен личный секретарь на неделю.

— Верно. — Джозеф поставил стакан на столик, и от точки касания разлетелись кроваво-красные молнии, соткав завораживающую паутину. — Вам может показаться странным, что в нашем идеальном мире я предпочитаю человека встроенному импланту с миллионом функций. Но я ценю культуру старой цивилизации, да и собеседник из другого времени будет весьма кстати.

Он сделал глоток и откинулся на диване, ожидая моей реакции. Смотрел он на меня странно. Не в глаза — чуть правее и глубже, в самый зрачок, как смотрят в глазок двери, решая, открывать или нет. От этого взгляда хотелось моргнуть, и я моргнул, и сухая резь под правым веком отозвалась привычным уколом.

— В целом, всё понятно. Только хотелось бы уточнить: что именно мы будем записывать?

— Терпение, мой друг. Сначала формальности. — Он поднял ладонь, как лектор, призывающий аудиторию к тишине. — Неделя работы. Проживание здесь, в гостевом секторе капсулы. Оплата по верхней ставке архивной службы плюс, скажем так, гонорар за неудобства. Неудобства будут: я старый человек с причудами, а причуды у меня энергичные. Завтра, например, мы с вами отправимся в пеший поход. Двухдневный.

— В поход, — повторил я. Заголовок сложился сам: «Экспонат идёт в лес». — Могу спросить, куда?

— К месту, с которого следует начинать любую честную хронику. — Он покрутил стакан, и льдинки отозвались стеклянным перезвоном. — Вы ведь журналист, Эрик. Настоящий, из тех времён, когда за слова платили не только гонорарами. Скажите, много ли правды вы нашли в наших архивах?

Я помедлил. Браслет на запястье вдруг показался тяжелее.

— Я нашёл очень аккуратную историю, — осторожно сказал я. — Настолько аккуратную, что в ней не за что зацепиться. А там, где не за что зацепиться, обычно и лежит самое интересное. Нас так учили.

— Прекрасно вас учили. — Колиман улыбнулся, и впервые за месяц я увидел улыбку, которая длилась дольше полутора секунд и была неровной: один уголок рта выше другого. Живую улыбку. — Значит, мы сработаемся.

Дальше мы говорили о старом мире, и я не заметил, как пролетел час. Колиман расспрашивал жадно и точно, как расспрашивают не любопытствующие, а тоскующие: не про войны и правительства — про мелочи. Чем пахла типография? Я сказал: краской и горячей бумагой, и ещё дешёвым кофе из автомата на лестнице, и он прикрыл глаза, точно пробуя запах на вкус. Как выглядели очереди? Что люди делали в поездах? Правда ли, что мы дарили друг другу цветы, которые умирали за три дня, — и в этом был весь смысл?

— Расскажите про свою мать, — попросил он вдруг, без перехода.

Я растерялся. За месяц никто в этом мире не спросил меня ни о чём личном — вопросы были только про эпоху, будто я не человек, а срез геологической породы.

— Она смеялась громче всех в нашем доме, — сказал я, и собственный голос показался мне чужим. — Соседи по этажу узнавали её смех через стену и говорили: у Лангренов опять что-то хорошее. Она умерла за два года до моей заморозки. Я иногда думаю: хорошо, что она не узнала, куда я ложусь. Она бы не отпустила.

Колиман молчал. Стеклянная стена замершего водопада тихо мерцала за его плечом.

— Простите старику бестактность, — произнёс он наконец, и театральности в голосе не осталось совсем. — Просто мне важно было услышать, как вы это скажете. Видите ли, Эрик, в нашем мире о мёртвых говорят иначе. Ровнее. С правильной грустью правильной глубины. А вы сейчас улыбались и хмурились одновременно. Это очень редкое умение. Берегите его.

Он поднялся — лёгким, ртутным движением, никак не вязавшимся ни с возрастом, ни с приговором врачей, — и прошёлся вдоль панорамного окна.

Проекция водопада за его спиной продолжала беззвучно мерцать. Снаружи над плато загорались первые звёзды — настоящие, и от их обыденности щемило сильнее, чем от любых чудес этого мира: звёзды остались теми же, на которые я смотрел двести лет назад.

— Вы позволите личный вопрос? — сказал я в его спину. — Вы упомянули неделю. Почему именно неделю?

— Потому что больше может не понадобиться. — Он ответил не оборачиваясь, буднично, как сообщают прогноз погоды. — У меня редкая мутация, Эрик. Подарок нашей идеальной селекции: когда веками полируешь геном, однажды полировка протирается до дыр. Врачи дают мне месяцы. Я, как человек пунктуальный, планирую уложиться раньше.

Я не нашёлся с ответом. В моё время в таких случаях говорили «мне жаль», но здесь эти слова успели бы обесцветиться, как всё остальное. Колиман, впрочем, и не ждал соболезнований. Он похлопал ладонью по костяному футляру на поясе:

— Не тревожьтесь за поход. Здесь достаточно медицины, чтобы поднять на ноги кого угодно. В этом мире не умирают случайно, мой друг. Только по приговору.

Он произнёс это легко, почти весело, но слово «приговор» упало в тишину капсулы, как камень в колодец, — я услышал, как оно долетело до дна.

— Итак, — Колиман обернулся, и театральная лёгкость вернулась к нему, как по щелчку, — завтра на рассвете. Обувь по ноге, ружьё можете взять, оно вам идёт. Провизию и снаряжение я собрал на двоих: там, куда мы идём, кибернетических рук с тониками не предусмотрено. Гостевая комната наверху, вторая слева, стена в ней умеет притворяться звёздным небом, но я бы на вашем месте попросил её не стараться — настоящее нынче в дефиците. — Он помолчал и добавил тише: — И последнее. Что бы вы завтра ни увидели — записывайте. Не оценивайте, не пугайтесь, не жалейте меня. Записывайте. Это единственное, о чём я прошу как работодатель. А сейчас — главный вопрос собеседования.

Он пересёк холл, сел напротив и подался вперёд. Проекционный водопад за его плечом замер на полукадре — вода повисла в воздухе неподвижной стеклянной стеной. Он снова смотрел мне в правый зрачок, и на этот раз я не моргнул.

— Вам всё ещё интересно, что именно мы будем записывать?

— Больше, чем вы думаете.

— Всё просто, мой друг, — Джозеф улыбнулся краем рта и произнёс: — Я скоро умру, и хочу записать историю упадка вашей человеческой расы.