Глава 1: Мы все еще обезьяны. Часть первая

Утро оказалось милосерднее ночи.

Карл проснулся на диване в гостиной — в брюках, в одном носке, с чемоданом у ног. Половина вещей лежала в чемодане, половина вокруг него, будто ночью здесь кто-то передумал два раза. Осколки вазы были сметены в аккуратную кучку у плинтуса. Не выброшены, а именно сметены и оставлены на самом видном месте.

Это было сообщение. И Карл его прочитал без всякого словаря.

*Дорогой читатель, обратите внимание на главное: никто никого не убил. Ни этой ночью, ни в девяноста девяти случаях из ста в любую другую ночь. Два взрослых примата, у одного из которых в руке был острый предмет, а у второго — чувство вины размером с холодильник, провели восемь часов в замкнутом помещении и мирно разошлись по разным комнатам. Это не слабость и не трусость. Это очень старая программа, которая называется ритуализацией агрессии, и без нее наш вид закончился бы примерно на третьем поколении.

Из кухни доносился звук чайника. Карл лежал и слушал его так внимательно, как не слушал ни одного человека за последние десять лет. По звуку он пытался определить, что его ждет.

У всех стадных животных есть эта способность — считывать настроение группы до того, как группа что-нибудь скажет. Волк по развороту ушей, обезьяна по посадке плеч, человек по тому, как в соседней комнате ставят на плиту чайник. Мы называем это интуицией и очень собой гордимся. На самом деле это просто слух, доставшийся нам от предков, для которых ошибка в чтении настроения вожака стоила зубов.

Чайник был поставлен ровно. Без стука.

Карл встал, натянул второй носок и пошел на кухню.

Мария сидела у окна, обхватив кружку двумя руками. Не спала, судя по всему, вообще. Волосы собраны кое-как, под глазами — темное. Она посмотрела на него и не сказала ни слова, и это молчание оказалось хуже любого крика.

«Слушай…» — начал Карл.

«Не надо, — перебила она. — Ночью ты уже говорил. Три раза, и все три раза по-разному».

Он сел напротив. И, сам того не заметив, сделал ровно то, что делает любой примат ниже рангом перед приматом выше: опустил плечи, развернул ладони вверх, положил их на стол — смотри, я безоружен. Голос его сам собой поднялся на полтона.

Мы проделываем это ежедневно — в кабинете начальника, в разговоре с гаишником, у стойки регистрации, когда объясняем, почему опоздали. Ладони вверх, плечи вниз, голова чуть набок. Ни один учебник этому не учит. Так же извиняется шимпанзе, протягивая доминанту раскрытую руку, и точно так же выглядит просящий милостыню у любого храма любой религии в любой стране мира. Тело знает этот жест раньше, чем мы узнаём слово «извини».

«Мария».

«Чьи это были духи, Карл?»

Вот тут стоило бы сказать правду. Карл даже почувствовал, как правда подошла к самому горлу и встала в очередь. Но вперед нее, отталкивая локтями, вылезло другое — быстрое, гладкое, отрепетированное.

«В лифте. Там до меня ехала соседка с седьмого, ну эта, с собакой».

Мария смотрела на него секунды три. Может быть, четыре.

«У соседки с седьмого спаниель и аллергия на все, — сказала она наконец. — Она не душится».

*И вот в этом месте, дорогой читатель, происходит самое интересное. Карл не стал ни признаваться, ни выкручиваться дальше. Он сделал третье, самое человеческое: он поверил себе сам. Через минуту в его голове версия про лифт уже была почти правдой, а еще через час — просто правдой, к которой Мария несправедливо придирается. Наш мозг не хранит воспоминания, он их переписывает при каждом обращении. Обезьяна, умеющая обманывать себя, обманывает других гораздо убедительнее — потому что не потеет и не отводит глаза.

Мария поставила перед ним вторую кружку.

«Чай будешь».

Это был не вопрос. Это было перемирие — на сегодня, до вечера, без гарантий. У шимпанзе после драки победитель и побежденный садятся рядом и полчаса перебирают друг другу шерсть; приматологи называют это примирением после конфликта, и без него группа распадается за неделю. Шерсти у нас нет. Осталась вторая кружка, поставленная на стол чуть тише, чем нужно.

Карл выпил чай, вымыл кружку — чего не делал никогда — и ушел на работу, аккуратно обойдя кучку осколков у плинтуса. Убирать ее было нельзя. Убрать ее — значило сказать, что вопрос закрыт. А вопрос закрыт не был.

В офисе к десяти часам он уже знал, что Лена из бухгалтерии разводится, что новый зам директора привел с прежнего места двоих своих и что сокращение будет, но не в этом квартале.

Карл терпеть не мог сплетни.

Он бы сказал это вам совершенно искренне, глядя в глаза. Сплетни — это по женской части, мужчины таким не занимаются, мужчины обсуждают дела. То, чем занимался Карл, называлось иначе: уточнить обстановку. Быть в курсе. Понимать, откуда дует.

*Между тем разговоры о том, кто с кем, кто кого и кто теперь вместо кого, занимают около двух третей всей человеческой речи — у мужчин ровно в той же мере, что у женщин, и это измеряли не один раз. Просто мужчины называют это анализом ситуации. В группе, где все всех знают лично — а таких групп человек за миллионы лет прожил бессчетно, — репутация была единственной валютой. Кто надежен, кто присвоит чужое мясо, кто бросит в опасности, чья самка ходит не к своему самцу. Тот, кто не собирал эти сведения, однажды делил стоянку не с теми людьми. Его гены до нас не дошли. До нас дошли гены сплетников.

В обед Карл вышел за сигаретами. На углу, у самой водосточной трубы, лежал человек.

Мужчина лет пятидесяти, в приличном сером пальто. Лежал на боку, подтянув колени, лицом к стене. Мимо него шли люди — не то чтобы много, но шли.

Карл замедлил шаг.

И вот что произошло у него в голове за следующие полторы секунды, если разложить это на составляющие, чего сам Карл, разумеется, не делал.

Первое: человек лежит. Второе: другие проходят мимо, значит, ситуация уже кем-то оценена и признана неопасной, иначе бы толпились. Третье: пальто приличное, но лежит на асфальте, а приличное пальто на асфальте — это либо инфаркт, либо запой, и во втором случае он сейчас встанет и вцепится. Четвертое: у меня обед двадцать минут. Пятое: наверняка уже вызвали.

Он прошел мимо.

К моменту, когда Карл дошел до киоска, в его голове это уже не было решением. Это было просто «там какой-то пьяный лежал». Мозг, приняв решение внизу, в самых старых своих этажах, наверху немедленно выдал справку о том, что решение было разумным и единственно возможным. Так работает эта машина. Сначала поступок, потом объяснение, и никогда наоборот, что бы мы о себе ни думали.

Вечером Мария не спросила про духи, и Карл решил, что пронесло.

Прошло три дня. Три обычных дня: сигареты, работа, вечерние новости, две бутылки пива в пятницу и еще кое-что на балконе, о чем Мария предпочитала не знать, а Карл предпочитал думать, что она не знает.

В четверг, в обеденный перерыв, он сидел в кофейне на первом этаже соседнего здания и ковырял ложкой остывший капучино. Кофейня была из тех, где пахнет свежесваренным кофе и стоит ровный тихий гул, в котором каждый слышит только свой столик.

«Простите, — сказал кто-то рядом. — У вас найдется десять минут?»

Карл поднял голову. Перед ним стоял пожилой человек — маленький, сухой, с кучерявыми седыми волосами вокруг лысеющей макушки и в очках, за которыми глаза казались слишком внимательными для случайного человека.

«Я провожу опрос, — сказал он и, не дожидаясь разрешения, сел напротив. — Совершенно анонимный, никаких продаж, ничего подписывать не надо. Тридцать вопросов, ответы любые, правильных нет».

«Я не люблю опросы», — сказал Карл.

«Я тоже, — согласился пожилой человек, доставая из кармана потрепанный блокнот и ручку. — И тем не менее вы уже сидите. Как вас зовут?»

Карл поморщился. Свое имя он не любил лет с восьми — с тех пор, как в школе выяснилось, что оно единственное такое на всю параллель.

«Карл».

«Отличное имя, — сказал пожилой человек, ничуть не смутившись, и открыл блокнот на чистой странице. — Ну что ж, Карл. Начнем с простого».

*А теперь, дорогой читатель, я попрошу вас об одном одолжении. Прежде чем перевернуть страницу, ответьте на первый вопрос сами. Честно — вам ведь никто не поставит за это оценку. Вы идете по улице и видите лежащего без сознания человека. Ваши действия?

*Запомните свой ответ. Он нам еще пригодится.