Глава 2. Маяк

Алиса держала вырезку двумя пальцами и не убирала ее обратно.

Машина шла ровно. Дан не сбавил скорость и не повернул головы, только чуть крепче взялся за руль, и по этому движению стало понятно, что он видел все боковым зрением с первой секунды.

— Это вы, — сказала она.

— Это я.

— Тут написано, что вас не нашли.

— Правильно написано.

Она подождала продолжения, но продолжения не было. Дорога пошла вниз, к воде, фары выхватили из темноты табличку с облупившимися буквами, и внизу открылась узкая бухта, черная и тихая.

— Обычно после такого объясняют, — сказала Алиса.

— Обычно да. — Он переключил передачу. — Скажу так: три года назад один человек сделал все, чтобы я числился утонувшим. Ему это было выгодно, а мне на тот момент было все равно. Я не стал спорить с газетой. Больше я вам сегодня ничего не скажу, потому что вы сидите в чужой машине в чужом платье и у вас на подбородке засохли слезы. Ночь неподходящая для длинных историй.

— А если я испугаюсь и выйду?

— Тогда я остановлюсь и выпущу вас, — сказал он ровно. — И поеду дальше шагом, включив аварийку. Я же говорил, у меня нет варианта проехать мимо.

Алиса сложила вырезку по старым сгибам и положила обратно, под салфетки.

Маяк она увидела, только когда они подъехали вплотную.

Он стоял почти у самой воды, белая башня и низкий дом при ней, прилепленный сбоку, как ласточкино гнездо. Ни одно окно не светилось. Наверху, там, где полагалось быть огню, была темнота, глухая и полная, и от этой темноты у Алисы почему-то заныло под ложечкой.

— Он не работает?

— Не работает, — сказал Дан и заглушил мотор.

Комнату он ей отвел на первом этаже: узкую, чистую, с железной кроватью и окном во всю стену, за которым дышало море. Принес стопку белья, поставил на подоконник стакан воды, сказал «замок в двери есть, ключ в двери» и ушел.

Алиса думала, что не сможет уснуть в чужом месте, рядом с чужим мужчиной, у которого в бардачке лежит его собственный некролог.

Она уснула через одиннадцать минут и проспала до полудня.

Проснулась она укрытая пледом, которого не помнила, пахнущим солью и деревом, и первое, что услышала, был крик чаек и звон посуды внизу.

— Я решил, что вы не откажетесь от кофе, — сказал Дан, когда она спустилась.

Он не спросил ни о платье, аккуратно повешенном на спинку стула, ни о том, от кого она бежала. Просто поставил перед ней чашку и тарелку с горячими лепешками, а сам сел напротив с картой и карандашом.

Это молчание было странным подарком. За последний год Алиса привыкла оправдываться за каждый свой выбор: за то, что берет отпуск не тогда, за то, что позвонила подруге, за то, что не хочет переезжать до свадьбы. А здесь от нее ничего не требовали. Здесь ее не спрашивали даже, надолго ли она.

Она пила кофе и разглядывала кухню. Клеенка в мелкий цветок, вытертая до белизны на углах. Гвоздик, вбитый в косяк, а на нем на веревочке ржавые ножницы. На полке над плитой стояла в ряд посуда, вся разная, и три чашки из шести были с отбитыми ручками.

Дом, в котором долго жил кто-то другой.

— Что вы чертите? — спросила она.

— Не черчу. Считаю. — Дан развернул к ней лист. Это была не карта побережья, а что-то от руки: береговая линия, а по ней стрелки, кружки, цифры, столбики выцветших чисел вдоль полей. — Течения. Тут вдоль берега идет струя, с юга на север, и она разная в зависимости от ветра и прилива. Если ветер южный, все, что упало в воду у причала, через шесть часов будет за мысом. Если северный, унесет в открытое, и тогда все.

— Вы это сами считали?

— Отец. — Он провел пальцем по краю листа, где мелким чернильным почерком шли даты. — Тридцать лет наблюдений. Он в них верил больше, чем в прогноз погоды, и был прав. Прогноз врет, а вода нет.

— А теперь?

— А теперь я ими пользуюсь.

Днем он показал ей маяк.

Дверь в башню была низкая, обитая по краю железом, и за ней начиналась винтовая лестница: узкая, чугунная, вокруг центрального столба. Алиса пошла первой, потому что Дан посторонился, и на восьмой ступеньке начала считать вслух.

— Все считают, — сказал он снизу. — Сто тридцать семь.

— Откуда вы знаете, сколько я насчитаю?

— Потому что их сто тридцать семь, — сказал Дан. — Я это выяснил в пять лет и потом еще двадцать раз перепроверил.

Наверху был круглый зал под стеклянным колпаком, и в нем стоял холод, каким пахнет пустая церковь. Посередине, на чугунном постаменте, стояло что-то большое, накрытое серой парусиной.

Дан отвернул край чехла.

Под ним хрустальные грани поймали свет и разбросали его по стенам сотней осколков.

— Френель, — сказал он. — Барабан из призм. Лампа стоит внутри, а это все собирает свет и кладет его в горизонт. Девятнадцать миль, если чисто.

— Почему вы его не включаете?

Он аккуратно вернул парусину на место.

— Потому что маяк не мой.

Алиса открыла рот, но он уже отошел к щитку у стены, серому, с рубильником и подписанной от руки бумажкой «свет», и заговорил о другом.

— Вот эта штука — станция. — На полке рядом стояла рация: серая коробка, круглая ручка громкости, микрофон на витом шнуре. — Бьет до поста в Каменке, это двадцать два километра. Работает, я проверял. Только я в нее не говорю.

— Почему?

— Потому что если я скажу в нее хоть слово, меня через час перестанут считать мертвым, — сказал Дан просто. — А мертвым мне пока удобнее.

Под окном, в углу, лежал настил из досок, и от одной из них торчали две шляпки гвоздей.

— А там что?

— Там журналы. — Он даже не посмотрел в ту сторону. — Отец вел вахтенный журнал каждую ночь, тридцать лет. Ветер, видимость, кто прошел мимо, во сколько. Тридцать четыре тетради. Их у него много раз просили, а он говорил, что журнал маяка принадлежит маяку.

Алиса стояла у стекла и смотрела вниз.

С площадки открывался весь берег: изгиб серпантина, россыпь белых домов, лодки, качающиеся у причала. Отсюда все было маленькое и понятное, и ее собственная жизнь тоже казалась отсюда маленькой и понятной, и это было почти приятно.

— Вы здесь один живете? — спросила она.

— Три года. — Дан смотрел на горизонт, и в его профиле было что-то, что она уже начинала узнавать: спрятанная боль, затянутая, как старый шрам. — Раньше нас было двое.

Он не договорил, а она не стала спрашивать. У каждого свое море, от которого не сбежать.

Вниз они спускались молча. На семнадцатой ступеньке сверху Дан вдруг сказал, не оборачиваясь:

— Отец. Он тут умер в позапрошлом году. Сидел на стуле в фонарной, с журналом на коленях, дописал строчку и уснул. Я нашел его утром, свет еще горел. С тех пор я его не включал ни разу.

К вечеру вода ушла.

Алиса заметила это не сразу, а когда вышла на камни и увидела, что берег стал другим: там, где утром плескалось, теперь лежала мокрая черная гряда, вся в водорослях и ракушках, и от нее пахло резко и живо.

— Отлив, — сказал Дан, подходя. — Тут два раза в сутки. Сейчас вода будет уходить еще час, потом час постоит, потом вернется.

— И так можно ходить?

— Полтора часа можно. — Он показал рукой вдоль берега, туда, где скала обрывалась в воду отвесно. — Видите, где темное под скалой? В отлив там проход, посуху, до старого причала девятьсот метров. В прилив там четыре метра воды, и приходит она быстро, за двадцать минут. Тут в шестьдесят восьмом двое остались. Их потом нашли за мысом, по этому самому расчету.

Алиса посмотрела на черную нишу под скалой и поежилась.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Затем, что вы тут ходите одна, — сказал он. — Всем говорю. Мало ли.

Вечером они сидели на камнях у воды.

Дан рассказывал про течения, про то, как читать облака, почему чайки садятся на воду перед сменой ветра и почему закат перед штормом всегда самый красивый. Алиса слушала его голос больше, чем слова, и ловила себя на том, что впервые за долгое время ей не хочется никуда бежать.

— Завтра пригоню вам канистру, — сказал он. — Заправитесь и поедете дальше.

— А если я не хочу дальше?

Это вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать.

Он повернулся. Между ними было расстояние в ладонь, не больше, и воздух вдруг стал плотным, наэлектризованным, как перед грозой. Алиса чувствовала тепло его плеча и слышала, как сбилось его дыхание. Ветер бросил ей волосы на лицо, и Дан осторожно, будто боясь спугнуть, убрал прядь.

— Алиса, — тихо сказал он, и ее имя в его устах прозвучало как признание.

Волна ударила о камни, окатив их солеными брызгами. Они отпрянули, смеясь, промокшие, слишком близко друг к другу. Момент качнулся на самом краю и не сорвался.

— Уже поздно, — сказал он хрипло, поднимаясь и подавая ей руку.

Она приняла ее и всю дорогу до маяка чувствовала, как горит ладонь.

Ночью Алиса лежала без сна и слушала, как внизу море перебирает гальку, туда и обратно, туда и обратно.

Она сбежала от одного мужчины утром, а к вечеру следующего дня уже прислушивалась к шагам другого над головой. Это было стыдно и это было правдой, и оправдываться было не перед кем.

Она встала и подошла к окну, чтобы открыть его пошире.

Внизу, на тропе, ведущей от воды к маяку, качался фонарь.

Кто-то поднимался к дому в половине третьего ночи, светя себе под ноги, и шел уверенно, не выбирая дороги, как ходят там, где были уже сто раз.