Глава 1. Дорога у воды

Бензин закончится через сорок километров. Это Алиса знала точно, потому что стрелка лежала на нуле уже двадцать минут, а лампочка на панели горела ровным оранжевым светом и не мигала, как мигают все лампочки, когда еще можно успеть.

Не знала она другого: куда ехать, когда закончится и он.

Прибрежная трасса вилась над океаном, как брошенная лента. На каждом повороте открывалась одна и та же картина: вода, горящая закатом до самого края мира. Алиса опустила стекло, и соленый ветер ворвался в салон, растрепал волосы, забрался под тонкий шелк изумрудного платья.

Того самого, в котором она должна была танцевать сегодня первый танец.

Белое так и осталось висеть в комнате для невесты, на плечиках, застегнутое на все крючки. Мать три месяца собирала на него кружево, ездила за ним дважды и говорила, что бельгийское лучше итальянского, потому что итальянское желтеет. В нем Алиса простояла у стойки регистрации сорок минут и не сказала ни слова. А потом ушла переодеваться к банкету и не вернулась.

Она усмехнулась, но усмешка получилась похожей на всхлип.

До этого утра ее жизнь выглядела прилично и даже завидно. Двадцать шесть лет, съемная квартира с видом на трамвайное кольцо, диплом, который она не использовала, работа в маленькой конторе, где чертили планы эвакуации, и мужчина, за которого не стыдно было выйти замуж перед всеми, кто ее знал. Марк был на девять лет старше. Он никогда не повышал голоса, помнил, какой она пьет чай, и умел говорить с ее матерью так, что та потом два дня ходила успокоенная.

Первый звонок был в восемь двадцать утра.

Незнакомый номер, женский голос, торопливый и виноватый:

— Простите, вы невеста? Я из цветочного, мы привезли композиции. Тут ваш жених в машине разговаривает, и я не знаю, мое это дело или нет, но он плачет. Мне показалось, что вам надо знать.

Марк не плакал никогда. Это было первое, что подумала Алиса, и это было то самое первое, за которое цепляются, чтобы не думать о втором.

Она вышла во двор загса в белом, придерживая подол, и обошла все три машины. Марка не было ни в одной. Он стоял на крыльце с ее двоюродной тетей и рассказывал ей что-то про пробки на объездной, и лицо у него было сухое и спокойное, как у человека, который отлично выспался.

Его пиджак висел в комнате для жениха, на спинке стула, а из внутреннего кармана торчал телефон.

Она открыла его, потому что была не в себе. Ни до, ни после Алиса больше никогда не лезла в чужие телефоны, но в тот момент рука сделала это сама, и пароль она набрала не задумываясь: их общая дата.

Переписка была на первом экране, свежая, ночная, с женщиной, у которой вместо имени стояла одна буква. Всего несколько строк. Их хватило, чтобы вся ее прежняя жизнь осыпалась, как штукатурка со старой стены. Про то, что «завтра формальность». Про то, что «потом все будет как договаривались». Про то, что «она хорошая девочка и лишнего не спросит».

Хорошая девочка. Лишнего не спросит.

Алиса стояла посреди пустой комнаты в чужом кружеве, слушала, как за стеной настраивают микрофон, и в первый раз за четыре года увидела всю конструкцию целиком. Как быстро он сделал предложение. Как настойчиво просил не тянуть с загсом. Как приехал знакомиться с матерью и как мать после этого визита неделю ходила бледная и говорила, что просто устала.

Мать нашла ее в коридоре, у окна с фикусом, через десять минут.

— Тебя все ищут, — сказала она и остановилась в двух шагах. — Что случилось?

— Ничего.

— Алиса.

— Мам, ничего.

Мать смотрела на нее, и лицо у нее было такое, какое бывает у человека, который уже знает ответ и надеется, что его сегодня не спросят. Она поправила дочери прядь у виска, машинально, как поправляла всю жизнь.

— Знаешь, — сказала она вдруг, очень тихо, — если бы ты сейчас сказала, что передумала, я бы тебя увезла. Прямо отсюда. Плевать на людей и на закуски.

Алиса подняла на нее глаза.

Позже, много позже, она будет прокручивать эту минуту снова и снова: пустой коридор, фикус, запах лака от прически, и мать, которая почти сказала. Еще полшага, и все сложилось бы иначе. Но мать сделала то, что делала всегда: выдохнула, выпрямилась и добавила обычным своим голосом:

— Хотя куда мы с тобой поедем. Иди умойся, у тебя тушь.

Она не устраивала сцен. Она вообще не сказала никому ни слова.

Сняла кольцо и положила на подоконник, ровно посередине, чтобы нашли сразу. Переоделась в изумрудное. Взяла из его пиджака ключи от черной машины, вышла через двор, мимо кухни, мимо курящих официантов, села за руль и поехала.

Куда угодно. Лишь бы туда, где нет их общих зеркал.

Она проехала поворот на поселок, где были заправка и мотель, и даже не притормозила, потому что мотель означал бы номер, а номер означал бы четыре стены и время подумать. Думать она в тот день не могла совсем. Она могла только ехать, и она ехала, пока асфальт не вывернул к воде.

Телефон она вынула из сумки только на третьем часу, на пустом прямом участке.

Сорок два пропущенных. Марк, Марк, Марк, тетя Лида, мать, подруга Женька, снова Марк. Между ними, ровно посередине списка, стояло имя, которого она там не ждала: Игорь. Три звонка подряд, с интервалом в минуту, в половине двенадцатого, когда она уже выезжала из города.

Игорь был из тех родственников, которых объясняют одним словом и никогда не уточняют. Мать называла его племянником, он называл мать тетей Ниной, и вся семейная арифметика на этом заканчивалась. Он появлялся раз в полгода, привозил дорогое вино, шутил про ее чертежи и однажды, когда ей было семнадцать, сунул ей пачку сигарет со словами «спрячь у себя, у меня отец шмонает». Она держала эту пачку в столе три года и один раз даже закурила, и ее стошнило.

Зачем он звонил ей в день свадьбы три раза подряд, Алиса думать не стала. Она вообще не хотела больше ни о ком думать.

Было еще одно сообщение, с номера, который не определялся. Всего два слова.

«Езжай дальше».

Она перечитала его дважды, решила, что это спам, и выключила звук.

Море появилось внезапно, за очередным поворотом, и Алиса впервые за много часов вздохнула полной грудью.

Она остановила машину на обочине серпантина, вышла и подошла к самому краю. Внизу, метрах в тридцати, волны бились о черные камни, разбивались в белую пыль и откатывались назад, чтобы снова броситься на скалы. Так упрямо, будто верили, что однажды победят.

Ветер шел с юго-запада и пах не курортом, а холодным железом.

Алиса стояла на краю и считала волны. На одиннадцатой она поймала себя на том, что стоит слишком близко, и не отошла.

Она не собиралась прыгать. Просто было в этом что-то честное: земля кончается, и дальше нет никакой дороги, никаких планов и никаких хороших девочек, которые не спрашивают лишнего. Только вода, которой все равно.

— Здесь не советую стоять на каблуках.

Голос прозвучал за спиной. Низкий, спокойный, чуть насмешливый. Алиса обернулась так резко, что каблук действительно скользнул по гравию, и ее качнуло к обрыву.

Его рука поймала ее за локоть раньше, чем она успела испугаться.

Мужчина был высоким, в темной рубашке с закатанными рукавами. Лицо у него было такое, какое солнце и ветер делают за много лет: не столько красивое, сколько настоящее. Он смотрел на нее так, будто читал не платье и не растекшуюся тушь, а что-то внутри, под всем этим.

— Я в порядке, — сказала она и высвободила руку.

— Конечно, — согласился он, не поверив ни на секунду. — Просто у вас закончился бензин. Я слышал, как вы подъезжали. Мотор кашлял.

— У меня полный бак.

— У вас пустой бак и семь километров до ближайшей канистры, — сказал он. — Я тут живу.

Алиса открыла рот, чтобы возразить, и в этот момент двигатель за ее спиной действительно заглох сам собой. Тихо, устало, как человек, у которого больше нет сил.

Мужчина чуть приподнял бровь.

И впервые за этот бесконечный день Алиса засмеялась. По-настоящему, до слез, стоя в вечернем платье над океаном рядом с абсолютно незнакомым человеком, и смех этот был некрасивый, с иканием, и остановиться она не могла минуты полторы.

Он не стал ни утешать ее, ни спрашивать, что случилось. Просто отошел к своей машине, старому пыльному внедорожнику непонятного цвета, достал из багажника плед и, вернувшись, накинул ей на плечи. Плед пах соляркой и морем.

— Спасибо, — сказала она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Извините. Я обычно не такая.

— Все обычно не такие. — Он посмотрел на закат, прищурившись, и лицо у него стало другим, деловым. — Через час стемнеет, а ночевать в машине на серпантине я бы не советовал: тут по ночам ходят фуры и берут повороты широко. До маяка десять километров. Там есть заправка в поселке и комната, где можно переночевать. Я подвезу.

— А если я откажусь?

— Тогда я поеду за вами шагом, пока вы не передумаете, — сказал он невозмутимо. — Это некрасиво, но у меня нет варианта проехать мимо. Меня зовут Дан.

— Алиса.

Она посмотрела на его протянутую руку, на закат, на дорогу, которая привела ее сюда.

И сделала шаг навстречу.

В машине пахло рыбой и сухими водорослями. На заднем сиденье валялись веревки, свернутая сеть и что-то тяжелое под брезентом. Дан вел одной рукой, лениво, срезая повороты, и не глядя на дорогу знал, где начинается яма, а где просевшая обочина. По правую руку у них горело закатом море, и оно горело так, что было больно смотреть.

— Красиво, — сказала она, чтобы не молчать.

— Это к шторму. — Дан кивнул на горизонт. — Самый красивый закат всегда перед штормом. Небо чистое, а воздух уже другой, и оттого свет идет далеко. Дня три у нас есть, потом накроет.

— Вы моряк?

— Смотритель маяка. — Он помолчал. — Точнее, сын смотрителя. Это, оказывается, не одно и то же, но объяснять долго.

Она не стала спрашивать. У нее самой был день, который не объяснишь за один поворот дороги.

Ее лицо горело от ветра и слез, и Алиса потянулась к бардачку, надеясь найти там салфетки. Дан не остановил ее, только чуть повернул голову.

Салфетки лежали сверху, мятая розовая пачка. Она вытащила их и увидела, что под ними, в самой глубине, лежит вырезка из газеты, сложенная вчетверо и потертая на сгибах так, что бумага уже начала расходиться.

Заголовок был виден целиком.

«Поиски мужчины, пропавшего в море у Ласточкина мыса, прекращены».

Под заголовком стояло фото. С серой газетной страницы на Алису смотрел человек, который в эту секунду сидел рядом с ней и держал руль.