Глава 4. Архив и его обитатели

Столичный архив оказался не серым и пыльным, каким я его себе рисовала, а светлым, с высокими окнами и запахом старого дерева, смешанным с чем-то вроде горячего воска. За дубовым столом у входа дремал молодой человек в очках, которые сползли ему на кончик носа. Он не поднял головы даже когда я положила на столешницу свою подорожную грамоту с печатью ратуши.

Я уже собралась кашлянуть, как из-за стеллажей, ведущих куда-то вглубь, показалась фигура – высокая, в поношенном сюртуке, с жиденькой бородкой песочного цвета. При первом взгляде я готова была поклясться, что вижу его впервые. При втором – что вижу его всю свою жизнь.

– Вы из учетного отдела? – спросил он, не здороваясь, и глянул на мою грамоту так, будто мог прочитать сквозь нее мои мысли. – Ведомости поголовья за последние десять лет – это ко мне. К сожалению, ко мне одному. Недобор кадров, знаете ли.

Он повернулся и пошел между стеллажами, не оборачиваясь, уверенный, что я последую. Я последовала. В конце прохода он остановился у массивной дубовой двери с медной табличкой «Хранилище № 7. Постоянный срок». И тут я поняла, что бородка у него не песочная, а серая, почти белая, и что на правой руке у него ровно шесть пальцев.

Шесть. Я насчитала бы и семь, если б мне позволили досчитать, но дверь скрипнула, и он шагнул внутрь, оставив меня на пороге.

Внутри пахло не воском. Внутри пахло сыростью и еще чем-то, отчего у меня зачесались ладони – верный признак того, что рядом либо некачественное проклятие, либо очень качественная защита.

– Имена читать умеете? – спросил он, не оборачиваясь. – Или только считать буренок?

– И то, и другое, – ответила я ровно. – Но с ведомостями у меня разговор особый.

Он хмыкнул и вытащил с полки толстый фолиант в кожаном переплете. На корешке вытиснено: «Городская ратуша. Учет поголовья. 1847–1857». Кожа была теплой. Живой. Я положила на нее ладонь, и по руке побежала чужая дрожь – тонкая, настороженная.

– За последние десять лет в ведомости только одна рука писала, – сказала я, раскрывая книгу. – И она мне знакома. А еще мне знаком почерк, которым двенадцать лет назад в этой же ведомости исправили три цифры. Три. С одинаковыми промежутками между ними.

Он стоял неподвижно. Я пролистнула к самому концу, к последним страницам, где записи обрывались за неделю до моего приезда. И замерла.

Под последней записью стояла не моя подпись. И не подпись того, кого я подозревала. Там стояла подпись человека, которого в этой ведомости быть не могло, потому что шесть лет назад он утонул в реке по бабкиной отповеди – утонул на глазах у дюжины свидетелей, и тело его выловили, опознали и похоронили на Скорбном холме.

– Ах вот оно что, – протянул архивариус, заглянув мне через плечо. И в голосе его прорезалось что-то, чего не было раньше. – Значит, вы из тех, кто видит сквозь бумагу. Тогда нам стоит познакомиться ближе. Меня, к слову, бабка Услада прислала. Сказала, вы придете за подписью, которой тут быть не должно. И велела передать, что подпись эта – не та, о которой вы думаете.

Он улыбнулся – широко, тепло, шестью пальцами правой руки обхватив корешок фолианта так, что кожа на переплете пошла морщинами.

– А еще она велела спросить: за сколько вы возьметесь снять проклятие с архивариуса, который сам не знает, что мертв уже двенадцать лет?

За окном, на подоконнике тощего архивного окна, уже сидела тучка. Свежая. Ей от силы минут десять. И она смотрела мне прямо в глаза.

Я перевела взгляд на нее, потом на него, потом на подпись под ведомостью – и впервые за шесть лет не знала, с какого конца браться за работу. Потому что тучка над архивом была не проклятием. И не защитой. Она была счетчиком. И секунды в ней тикали слишком громко для тишины мертвого хранилища.

– Так сколько? – повторил архивариус, и бородка его на глазах темнела, набираясь цвета, как чернила в мокрой тетради. – За проклятие с мертвого, который ведет учет живых, – вашего жанра работа, не так ли?

Я посмотрела ему в лицо – туда, где под кожей у живых лежит тонкая сетка вен, а у мертвых ее не бывает вовсе. У него вены были. И они пульсировали в такт моему сердцу.

Я потянулась к тетради, открыла чистую страницу и вывела сверху число. А под ним – цену, которую бабка Услада не заплатила бы даже за свою жизнь.

– Проклятий с мертвых я не снимаю, – сказала я. – Но есть кое-что похуже проклятия. Кое-что, что делает мертвого живым по бумагам, а живого – мертвым по ведомости. И это, – я подняла глаза и встретила его взгляд, – называется подлогом. И подпись под ним я найду, даже если она спрятана под семью печатями и одной бабкиной юбкой.

Он рассмеялся – громко, по-настоящему, и в смехе его сквозило что-то давно не звучавшее в этих стеллажах.

– Тогда, – сказал он, – у нас с вами будет не один вечер. И боюсь, рабочий день у меня не заканчивается до полуночи.

Я положила ладонь на теплую кожу фолианта. И впервые за всю поездку мне показалось, что страница под пальцами дрожит не от холода хранилища, а от чего-то, что я не решилась назвать вслух. Потому что за окном тучка уже просела, потемнела и медленно, как нехотя, поползла к зданию ратуши – туда, где в моем кабинете на подоконнике стоял недопитый чай и лежала раскрытая тетрадь.

На странице, где я вывела цену, чернила еще не высохли. И я вдруг поняла, что бабка Услада не случайно выбрала именно этого архивариуса. И что молоток, который принес мне инспектор Крейц, предназначался вовсе не для того, чтобы снимать проклятие.

Он предназначался для того, чтобы забить последний гвоздь в крышку гроба, в котором я шесть лет вела учет поголовья. Считала буренок. Подписывала ведомости.

И не замечала, что одна строка в них – уже двенадцать лет как не моя.