Глава 3. Подпись в ведомости

Он ушел только когда за коровником окончательно стемнело, и то не сам – его утащил за рукав помощник бухгалтера Кузьмич, который прибежал с криком, что в столичном экспрессе снова задымило колесную буксу. Инспектор Крейц уходил, не оборачиваясь, но молоток так и нес в руке – мой, с моей сарайной пылью на ладони, словно это удостоверение, выданное мне на право быть подозреваемой.

Я дождалась, пока хлопнет калитка, и только тогда позволила себе выдохнуть. В груди все еще гудело, как в том самом сарае после трех ударов. Я заперла дверь, прошла через кухню, задержала штору и выглянула в щель. На темном дворе никого. Только тучка – свежая, налитая, уселась на конек коровника, как курица на насест, и терпеливо ждала.

Я достала из-под половицы свою рабочую тетрадь. Общая, в клеточку, на обложке от руки выведено «Помощник по хозяйству». Внутри – прайс, записи, расписки и одна особая страница, которую я заполняла всего раз в жизни: «Снятие проклятия с объекта „Пряха“». Дату я тогда записала, а вот имя того, кто принес мне эту работу, – нет. Потому что бабка Услада, что сидела тогда у меня на кухне, не представилась. Она просто положила на стол три медяка, три гвоздя и сказала: «Снимешь – вернешься к себе в ратушу, и никто тебя не тронет. А не снимешь – узнаешь, чей молоток у тебя в сарае лежит.»

Я тогда посмеялась. Гвозди и молоток свернула в тряпицу и сунула подальше. А через две недели молоток исчез, и я решила, что бабка забрала свое. Поэтому подпись «Пряхи» в этом городе считалась закрытой. До сегодняшнего вечера.

Я достала гвозди. Три штуки, ржавые, с обломанными шляпками. Я их хранила на всякий случай – как запасной ключ от квартиры, которую никогда не хотела открывать. Перевернула один в пальцах – и замерла. На грани шляпки кто-то процарапал едва заметную зарубку. Такую, какую я делала сама, когда вела учет поголовья: одну отметку – корова, две – телка. Три – значит, что-то третье. То, чего в ведомости не было.

Я села на табурет и посмотрела на тучку. Она неспешно сползла с конька, повисела у трубы, потом, словно решившись, нырнула вниз и прилегло на подоконник – прямо напротив меня, за стеклом. Мне даже показалось, что она дышит. Или это я дышала за двоих.

Телефон зазвонил в двадцать минут одиннадцатого. Номер был столичный, с префиксом, который у нас не встречается. Я сняла трубку и молчала.

– Марина Степановна, – сказал голос Ансельма Крейца. В трубке трещало, как будто он звонил с крыши коровника, а не из гостиницы. – Я забыл у вас кое-что в мастерской.

– Молоток вы забрали.

– Не молоток. Гвозди. Три штуки, ржавые. Я видел их на вашем столе, когда искал, чем приколотить дверцу. Они не ваши, верно? На них ваша отметка.

Я почувствовала, как по спине прошелся холод, ровно тот, что бывает, когда понимаешь: тебя не просто проверили – тебя прочитали, как открытую ведомость.

– Гвозди – мои, – сказала я. – По прайсу – бесплатно. Входят в гарантию.

– А гарантия у вас, – он помолчал, и в паузе я услышала, как кто-то рядом с ним тихо, на выдохе, произнес слово «Пряха», – две недели. Так вы говорили вчера Красному Селу, когда сняли с него сглаз на ярмарке.

Вот теперь стало по-настоящему тихо. Я перевела взгляд на тучку на подоконнике. Она больше не дышала. Она смотрела.

– Красное Село уехало в столицу два месяца назад, – сказала я медленно. – И рассказывать это здесь ему было некому. Кроме одной бабки, что села с ним в один вагон.

– Бабки Услады, – спокойно подтвердил Крейц. – Она сидит сейчас рядом со мной. И утверждает, что проклятие на мне – не снятое, а переданное. И что снятие она поручила лично вам. За три медяка и молоток.

Я сжала трубку так, что костяшки побелели. Тучка на подоконнике вдруг качнулась, распалась надвое и собралась вновь – уже за моей спиной, над столом, над раскрытой тетрадью, над страницей с записью «Пряха». И я поняла, что смотрю не на проклятие. Я смотрю на счет, выставленный мне за то, что я шесть лет считала, будто подпись на этой работе – моя.

– Передайте бабке, – сказала я, – что по ее правилам работа сдается только лично в руки. А я принимаю заказы до шести. И сегодня, – я глянула на часы, которые показывали без пяти одиннадцать, – мой рабочий день уже закончился.

– А завтра? – спросил он.

– Завтра, – ответила я, – завтра я как раз собиралась заглянуть в столичный архив. Посмотреть, кто вносил записи в ведомость поголовья за последние десять лет. Расскажите бабке, что в этой ведомости есть одна подпись, которой там быть не должно. И что я, кажется, знаю, чья она.

Я положила трубку. Тучка над столом просела, потемнела и медленно, как нехотя, втянулась обратно в печную трубу, оставив на стекле влажный след. Я потянулась к тетради, открыла чистую страницу и вывела сверху число. А под ним – имя из архивной ведомости, которое я надеялась никогда больше не увидеть. Рука дрогнула, и чернила капнули на клеточку – ровно три раза, с одинаковыми промежутками.

За окном, на коньке коровника, уже сидела новая тучка. Свежая. Ей от силы час. И на этот раз я знала, что смотрит она не на меня.

Она ждала, когда я сниму проклятие с того, кто сам принес мне молоток. Или когда я поставлю подпись под тем, что поставлено вместо него.