Глава 1. Три коровы и одна тучка

Официально я, Милада Пряхина, состою на службе в городской ратуше Верхних Ключей, отдел учёта поголовья скота, младший письмоводитель. Оклад четыре серебряных в месяц, полдня в субботу, обязательное присутствие на празднике города в костюме коровы. Костюм не мой, костюм казённый, и я до сих пор считаю, что это была месть.

Неофициально я снимаю проклятия. По вечерам, с шести до девяти, по прайсу, с чеком и гарантией две недели.

Гарантию я ввела не от хорошей жизни. Раньше было без гарантии, и раз в месяц ко мне приходила какая-нибудь тётка и говорила, что проклятие вернулось. Проклятие никогда не возвращается, милочка. Возвращается ваш муж, а это, простите, не по моей части.

Прайс висит на двери сарая, где я принимаю:

«Сглаз бытовой — 3 медных.

Сглаз с приданым (когда сглазила свекровь) — 5 медных.

Порча на скотину — 1 серебряный, выезд на место.

Проклятие родовое — по договорённости, предоплата.

Приворот — НЕТ. Не спрашивайте. Всё равно НЕТ».

Последнюю строчку я приписала после истории с мельниковой дочкой, о которой в этом городе до сих пор говорят, и я не буду говорить о ней тоже.

Так вот. Всё шло прекрасно ровно до вторника.

Во вторник в ратушу приехал инспектор из столицы.

Про инспектора нас предупредили за три дня. Господин управляющий собрал всех, встал у окна в позе человека, объявляющего о войне, и сказал:

— Господа. К нам едет проверка.

Отдел земельных тяжб побледнел. Отдел мер и весов начал что-то быстро вычёркивать. Наш отдел учёта поголовья скота остался спокоен, потому что наш отдел — это я и старший письмоводитель Ефим Карпыч, а Ефим Карпыч в последний раз волновался в год кометы.

— Проверять будут, — сказал управляющий, — отдел учёта поголовья.

Ефим Карпыч перестал быть спокоен.

Дело в том, что в нашем отделе есть маленькая особенность. У нас в книгах числится сто сорок две головы крупного скота, а в городе их сто тридцать девять. Три коровы — призрачные. Они возникли где-то во времена деда Карпыча, каждый год исправно переписываются из книги в книгу и, я подозреваю, приносят кому-то очень скромный, но стабильный доход.

— Три коровы, — сказала я Карпычу вечером. — Мы можем их просто вычеркнуть?

— Милада, — сказал он с ужасом. — Вычеркнешь трёх — придётся объяснять, куда они делись. За недостачу скота положено следствие.

— А если наоборот? Найдём три настоящие коровы и допишем?

— Тогда будет сто сорок пять в книге и сто сорок две в городе.

— Карпыч, вы гений арифметики.

— Я тридцать лет в этом отделе, — скромно сказал он.

Инспектор приехал в среду, в девять утра, ровно. Не в пять минут десятого, как приезжают нормальные люди, а ровно. Потом я узнала, что он и спать ложится ровно, и это, пожалуй, самое неприятное, что я о нём узнала.

Его звали Ансельм Крейц, ему было около тридцати пяти, и в кабинет он вошёл так, как входят в помещение, где всё уже виновато, и осталось только выяснить, в какой степени.

А ещё над его головой висела грозовая тучка.

Маленькая. Ладони в полторы. Тёмно-фиолетовая, с подкрученным нижним краем, с крошечными молниями внутри — они били примерно раз в десять секунд, беззвучно, как искры от кремня.

Тучка висела точно над макушкой, повторяла все его движения с небольшим опозданием и никем, кроме меня, не была видна. Ефим Карпыч смотрел прямо на неё и не видел ничего. Господин управляющий тоже.

Я села на своё место и очень быстро подумала три вещи.

Первое: это проклятие.

Второе: это хорошее проклятие. Дорогое. Сделанное человеком, который знал, что делает, и работал не по книжке, а по крови. Такие в наших краях не вешают: у нас максимум наведут ячмень на глаз.

Третье, и я не горжусь этой мыслью, но она была: до шести вечера я не работаю.

— Господин Пряхин? — сказал инспектор, глядя в бумаги.

— Госпожа, — сказала я. — Пряхина.

Он поднял глаза.

Вот тут я и обнаружила проблему номер три, которая, как вы уже поняли, к проклятиям отношения не имеет и лечится только временем.

Он был красив. Оскорбительно, невыносимо, неуместно красив: тёмные волосы, серые глаза, скулы, о которые можно точить нож, и идеально сидящий сюртук с двойным рядом пуговиц. И при этом лицо у него было такое, будто он в жизни ни разу не смеялся, а если и смеялся, то потом писал об этом отчёт.

— Госпожа Пряхина, — поправился он без всякого выражения. — Ваши книги за последние три года. Все.

— Прямо все?

— Прямо все.

— Их девять, — предупредила я.

— Значит, девять.

Я принесла девять книг. Он снял перчатки, положил их ровно параллельно краю стола (ровно, я проверила глазом) и открыл первую.

Дальше было четыре часа тишины, в которой я слышала, как скрипит его карандаш, как гудит муха и как над его головой тихонько потрескивает то, чего он не видит.

В час дня он поднял голову и сказал:

— У вас сто сорок две головы.

— Да.

— В городе сто тридцать девять.

Ефим Карпыч уронил перо.

— Откуда вы... — начала я.

— Я проехал по городу вчера вечером и пересчитал, — сказал Ансельм Крейц. — Три головы отсутствуют с восемнадцатого года. Каждый год их переписывают одним и тем же почерком в разделе «прочее». — Он перевернул книгу и показал мне строку. — Вот. И вот. И вот.

Я посмотрела на строку. Почерк был Карпыча.

Карпыч смотрел в окно с видом человека, который прощается с пенсией.

— Господин инспектор, — сказала я. — А можно вопрос?

— Задавайте.

— Вы вчера вечером ездили по городу и считали коров?

— Да.

— Один?

— Да.

— В темноте?

— У меня фонарь.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Тучка над его головой выдала подряд три молнии, что, по моему опыту, означало раздражение.

— Вам смешно, — сказал он.

— Мне грустно, — честно сказала я. — Я представила вас с фонарём.

Он молчал секунды две, и я готова была поклясться, что в углу его рта что-то дрогнуло. Потом он аккуратно закрыл книгу.

— Отчёт я подам в пятницу, — сказал он. — До пятницы у вас есть время подготовить объяснения. Я советую вам подготовить хорошие.

И ушёл ровно в пять, потому что в пять заканчивается его рабочий день, а в шесть начинается мой.

В шесть я сидела в сарае и раскладывала перед собой инструмент: соль, воск, три ножа разной остроты и медную мисочку с рябиновой настойкой, которую я делаю сама и которую, вопреки слухам, пью крайне редко, потому что она нужна для дела и стоит дорого.

Работать с чужим проклятием без хозяина — это как чинить сапог, который на чужой ноге. Но посмотреть-то можно.

Я закрыла глаза и потянулась к тому, что видела днём.

Тучка отозвалась сразу — она была свежая, ей от силы месяц. Я мысленно взяла её за нижний край, повернула, как поворачивают монету, чтобы разглядеть чеканку, и стала читать структуру.

И вот тут мне впервые за вечер стало неуютно.

Обычное деревенское проклятие устроено как узел: тянешь за нужную нитку — расходится. Это было устроено как замок. Не «плохо человеку», а очень точная конструкция: каждый его успех проворачивает шестерёнку, и через определённое число оборотов случится то, ради чего всё затевалось.

Иными словами: чем лучше он работает, тем ближе к концу.

А наш инспектор, судя по тому, как он считает коров ночью с фонарём, работает исключительно хорошо.

Я взяла воск, слепила из него грубую фигурку и стала искать подпись. Подпись есть всегда: кто-то ставит инициал, кто-то запах, кто-то оставляет привкус — работа мастера узнаётся, как почерк.

Подпись нашлась на третьем витке.

Я сидела с этой фигуркой в руках и смотрела на неё, наверное, минуту.

Потом отставила настойку, к которой так и не притронулась, потому что пить в такой ситуации — последнее дело.

Подпись была в виде маленькой пряхи. Женщина за прялкой, три штриха, знак, который в этом городе знали от силы двое: та, кто им подписывалась, и я, потому что училась у неё девять лет.

Проклятие на столичном инспекторе Ансельме Крейце наложила моя наставница, бабка Услада.

Которая, между прочим, умерла в прошлом мае. При мне. Я сама закрывала ей глаза.

Я аккуратно положила фигурку на стол, вытерла руки о фартук и сказала вслух, в пустой сарай, тем ровным голосом, которым в ратуше зачитывают протоколы:

— Ну спасибо, бабуля.

А в дверь сарая постучали.

Три раза, ровно, с одинаковыми промежутками. Так стучит только один человек в этом городе, и рабочий день у него, между прочим, кончился час назад.