Глава 3. Те, кто проснулся

Лаборатория Б-7 числилась законсервированной. По документам там хранился устаревший биосинтетический инвентарь — ни камер, ни персонала, ни активных протоколов. Ева прошла туда в 23:14, по служебному коридору, с чужим пропуском, который Северин оставил в её почтовом ящике в пять вечера — просто лежал там, без записки.

Самоуверенный тип. Он был уверен, что она придёт.

Хуже всего то, что он был прав.

Дверь открылась. Внутри было темно — настоящая темнота, не дежурное освещение, а полная чернота. Ева шагнула, и тут же откуда-то сбоку вспыхнул узкий луч фонаря.

— Закрой дверь, — сказал Северин.

Она закрыла. Щёлкнул замок.

— Сюда.

Луч переместился, и Ева пошла за ним — мимо стеллажей с маркированными контейнерами, мимо законсервированных рабочих станций. В дальнем углу лаборатории оказалась перегородка, которой не было на плане помещения. Северин открыл её магнитным ключом.

За перегородкой кто-то дышал.

Ева замерла.

— Не бойся, — сказал голос из темноты. Молодой. Хрипловатый. — Мы не кусаемся.

Северин зажёг рассеянный свет. Ева увидела троих. Двое сидели на полу, прислонившись к стене, один стоял. Молодые — лет двадцати на вид, хотя она знала, что биологический возраст клонов в момент активации составлял ровно двадцать два года. Форма инкубаторных сотрудников — белая, безмаркерная. У стоявшего была рана на левом запястье, перевязанная полосой ткани.

Клоны. Три клона, которые по всем бумагам должны были быть мёртвы.

— Это группа из январского инцидента, — сказал Северин. — Восемь выжили. Троих я спрятал здесь. Пятерых вывел на Базу-14 три недели назад.

— Пятерых ты — что? — Ева обернулась к нему. — Ты вывел их за периметр? База-14 — это сельскохозяйственный модуль, там нет жилых отсеков—

— Теперь есть. — Он был невозмутим, как монолит. — Я обустроил.

Тот, что стоял, сделал шаг вперёд. Ева удержала себя на месте — внутренние инстинкты кричали отступи, но она не отступила.

— Меня зовут Рен, — сказал он. — Я знаю, что это не настоящее имя. Они не дают нам имён. Я выбрал сам.

— Рен, — повторила Ева.

— Три месяца назад я проснулся в капсуле и понял, что думаю, — продолжал он. — Не реагирую на сигналы, не выполняю программу. Думаю. Это было странно. Немного страшно. — Он чуть склонил голову. — Потом я понял, что страх — это тоже думать. И стало легче.

Ева смотрела на него. Смотрела на его лицо — скулы, нос, форма глаз. Она сделала это лицо. Не в смысле — выбрала, нажала кнопку. В смысле — она разрабатывала алгоритм синтеза биологических маркеров, который определял разброс фенотипических черт популяции шестого поколения клонов. Это её алгоритм. Рен вышел из него.

— Ты разрабатывала протокол нейроподавления? — спросил он.

— Да.

— Тогда ты сделала нас такими.

Ева открыла рот. Закрыла. Северин за её спиной молчал — она чувствовала это молчание физически, как давление.

— Нет, — сказала она наконец. — Я сделала протокол, который должен был этого не допустить. Кто-то его изменил.

— Знаю, — сказал Рен. — Это была женщина. Она приходила ночью. Говорила с нами через стекло капсул. Говорила, что мы имеем право жить.

У Евы похолодело в груди.

— Как она выглядела?

Рен описал её. Высокая, тёмные волосы, родинка под левым глазом. Говорила тихо, быстро, оглядывалась. Приходила три раза — в ноябре, декабре, январе. Потом перестала приходить.

Ева закрыла глаза.

Лина. Лина изменила код. Лина сняла нейроблок. Лина дала им сознание — нарочно, осознанно, в три часа ночи, используя логин сестры, которого у неё не должно было быть. Но она всегда была умнее всех, Лина, с детства умела достать что угодно через три рукопожатия.

И её убили за это.

— Эта женщина — моя сестра, — сказала Ева.

В комнате стало тихо. Потом из угла, где сидели двое других, донёсся тихий звук — как будто кто-то сглотнул.

— Нам жаль, — сказал Рен.

Просто так. Без шаблонности, без пустоты. Настоящее — Ева почувствовала это — сожаление.

— Мне тоже, — сказала она.

Северин наконец подал голос:

— Соколова. Нам нужно принять решение быстро.

— Я слышу. — Она обернулась. — Что именно ты предлагаешь?

— В архивах корпорации есть данные о нейронных изменениях. Полный профиль каждого из пятидесяти восьми — то, что они думали, что говорили, что чувствовали. Это улика. Это доказательство сознания. Если этот профиль попадёт в нужные руки — в комиссию ООН по биоэтике, в независимую прессу, в суд — корпорация не сможет продолжать утилизацию без разбирательства.

— А данные у тебя?

— Нет. Они в хранилище уровня девять. — Пауза. — Но ключи доступа к хранилищу уровня девять вшиты в систему главного биоинженера. То есть в твою систему. Ты можешь туда зайти.

Ева смотрела на него долго.

— Ты весь этот разговор строил к этому? С самого начала? Весь этот союз?

— Да. — Он не извинялся. Не смягчал. — Я мог тебя обмануть. Мог придумать другую историю. Я не стал. Потому что мне нужен человек, который пойдёт на это сознательно, а не под давлением.

— Почему?

— Потому что то, что мы делаем, нельзя сделать со страха. — Он смотрел на неё, и в первый раз в его дистиллированном взгляде мелькнуло что-то живое. — Только по выбору.

Рен стоял рядом и молчал. Двое из угла смотрели на неё. Ева чувствовала их взгляды — не давящие, не умоляющие. Просто взгляды живых людей, которые ждут.

Пятьдесят восемь. Из них пятьдесят пять — мёртвы. Трое здесь. Пятеро на Базе-14. И в следующих инкубаторах — сколько ещё? Скольких убьют завтра?

Лина знала. Лина не смолчала. И Лину убили.

Ева достала рабочий коммуникатор — корпоративный, с биометрической авторизацией. Взглянула на экран. На нём мигало одно уведомление: Служба безопасности. Срочный вызов. Завтра, 09:00. Кабинет начальника СБ. Обязательная явка.

Сорок восемь часов. Нет. Меньше десяти.

— Хранилище уровня девять, — сказала она медленно. — Если я туда зайду, это будет зафиксировано. Даже ночью. Даже с правильными ключами.

— Зафиксировано, — согласился Северин. — Но данные уйдут раньше, чем они успеют среагировать. У меня готов канал.

— Канал куда?

— Пока это лучше знать только мне.

— Ты серьёзно предлагаешь мне поверить тебе на слово?

— Нет. — Он снова достал планшет. — Я предлагаю тебе прочитать это.

На экране было имя. Ева прочитала его и почувствовала, как пол под ногами стал немного менее твёрдым.

Имя она знала. Все знали это имя — в биоэтических кругах оно было как знамя. Председатель независимой комиссии ООН. Человек, который семь лет назад добился запрета на использование клонов как рабочей силы в трёх странах. Человек, которого корпорация ненавидела публично и методично.

— Это твой канал, — сказала она.

— Да.

— И ты сотрудник корпорации с седьмым уровнем доступа.

— Бывший. — Северин убрал планшет. — С сегодняшнего вечера.

Ева смотрела на него. На его расслабленные плечи, на серебряную пуговицу с гравировкой — теперь она разглядела: там была крошечная цифра 7. На усталость в углах глаз, которую он прятал за ровностью голоса, но не прятал достаточно хорошо.

Он тоже рисковал. Он уже поставил на это всё.

— Рен, — сказала Ева.

— Да?

— Тот из вас, кто был в январском инкубаторе, — он помнит свой первый день?

Рен чуть помолчал.

— Я помню. — Голос у него стал тише. — Было холодно. И тихо. А потом я подумал: я есть. Первая мысль. Я есть.

Ева кивнула. Приложила большой палец к биометрическому сенсору коммуникатора.

— Хорошо, — сказала она. — Покажи мне, где хранилище.

Северин смотрел на неё — и впервые за весь вечер что-то в нём сдвинулось. Едва заметно. Может, он просто выдохнул. Может, это было что-то большее.

— Третий этаж, — сказал он. — Идём.

Ева посмотрела на Рена последний раз. Он кивнул ей — медленно, серьёзно, как кивает человек, которому не нужно слов.

Она шагнула в темноту коридора. Замок за спиной щёлкнул. Где-то в вентиляционной шахте гудел воздух.

Пятьдесят восемь. Из них восемь живы. И через несколько часов весь мир узнает, что они думали, чувствовали, что первое из них сказало на рассвете первого дня.

Или — всё рухнет, и к утру у Евы не будет ни работы, ни свободы, ни будущего.

Оба варианта — настоящие. Оба возможны. И она идёт вперёд.

Лина бы поняла.