Глава 1. Семя и пепел
Ева Соколова знала запах смерти клона. Он был сладким — почти как жжёный сахар — и оседал на языке ещё до того, как она успевала надеть маску.
Сегодня этот запах встретил её прямо у порога седьмого инкубатора.
— Нарушение герметичности в секции Е, — сказал техник Романов, не поднимая взгляда от планшета. Молодой, лет двадцати пяти, с нервным тиком у левого глаза, который появился у него три месяца назад и с тех пор не прекращался. — Семнадцать единиц. Протокол утилизации уже запущен.
— Семнадцать, — повторила Ева.
Не «единиц». Семнадцать человек.
Она не сказала этого вслух. На «Клонизаторах» вслух такого не говорили. Корпоративный кодекс поведения, пункт 4.2: «Продукция биосинтеза до момента активации является имуществом Корпорации и не имеет юридического статуса личности». Ева знала этот пункт наизусть. Она сама включила его в последнюю редакцию внутреннего регламента — три года назад, когда ещё верила в то, что писала.
— Соколова, ты идёшь? — окликнул Романов.
— Иду.
Коридор седьмого инкубатора был длиной восемьдесят метров и освещался холодным синим светом — «для сохранности биоматериала», как значилось в техническом регламенте. Ева прошла его дважды: туда и обратно. На третьей ходке она начала считать шаги, потому что если считать шаги, то не думаешь о том, что за стёклами капсул лежат люди.
Семнадцать.
Капсулы секции Е были уже закрыты — металлические шторки опущены, ни единого просвета. Протокол утилизации не предполагал прощаний. Ева остановилась у последней в ряду и положила ладонь на холодный металл.
— Не надо, — сказал за её спиной незнакомый голос. — Это тебя не красит.
Она обернулась.
Мужчина стоял в трёх метрах от неё — руки в карманах, плечи расслаблены, как у человека, которому не бывает неловко нигде и никогда. Высокий. Тёмные волосы, чуть длиннее корпоративного стандарта. Бейдж на груди — Ева успела прочитать: «Алек Северин. Департамент контроля качества. Уровень доступа: 7».
Седьмой уровень. У неё самой был пятый.
— Прошу прощения? — сказала она.
— Сентиментальность, — пояснил он, кивнув на её руку, всё ещё лежавшую на металлической шторке. — Нехорошая привычка для биоинженера. Особенно для ведущего биоинженера планетарного проекта.
Голос у него был ровным — не холодным, нет, что-то другое. Дистиллированным. Как вода, из которой вытащили все примеси.
Ева убрала руку.
— Вы из контроля качества, — сказала она. — Это вы запустили утилизацию?
— Нет. — Он шагнул ближе, взял у Романова планшет, пролистал что-то. — Утилизацию запустил автоматический протокол. Я прилетел разобраться, почему это случилось в четвёртый раз за полгода.
— В четвёртый? — Ева не сразу поняла, что говорит слишком громко. — Мне поступали отчёты только о двух инцидентах.
Северин посмотрел на неё. Долго, как смотрят на что-то небольшое и неожиданно интересное.
— Я знаю, — сказал он наконец и вернул планшет Романову. — Поэтому мне и нужно поговорить с тобой, Соколова. Сегодня вечером. Один на один.
Он произнёс это так, как будто у неё не было выбора. Скорее всего, у неё и правда не было — с седьмым уровнем доступа не спорят.
— Семнадцать, — повторила она тихо, уже не ему, а просто — в холодный синий воздух коридора. — Что с ними случилось?
Северин уже шёл к выходу. Он ответил, не оборачиваясь:
— Ничего. Они просто проснулись.
Ева стояла в коридоре ещё долго после того, как его шаги затихли. Пахло жжёным сахаром. За металлическими шторками — тишина.
Семнадцать человек, которых уничтожили за то, что они проснулись.
Она достала личный коммуникатор — не рабочий, личный, зашифрованный — и сделала то, чего не делала уже восемь месяцев: открыла папку «Архив». Там лежал один файл. Один разговор. Дата: ноябрь прошлого года.
Голос в записи принадлежал её сестре.
«Ева, они умеют говорить. Один из них сказал мне спасибо. Ты слышишь? Спасибо. Ты понимаешь, что это значит?»
Её сестра пропала через три дня после этой записи.
Корпорация сказала: несчастный случай. Ева тогда поверила. Она так хотела поверить.
Она закрыла файл. Сунула коммуникатор в карман. Пошла к выходу из коридора, считая шаги — один, два, три — и чувствуя, как что-то внутри неё, тихое и долго спавшее, наконец начинает просыпаться.