Восемь мер в день

Перед тем как позвать кухаря, Максим спустился вниз.

Он сделал это молча, никого не предупредив, накинув поверх рубахи первый попавшийся плащ с крючка у двери – темный, грубый, чей-то чужой. Стражник у нижних ворот его не узнал и попытался не пустить, но Максим сказал: «Я от казначея, по счету раздачи», и тот махнул рукой.

Снаружи было холодно и пахло мокрой золой.

Очередь стояла вдоль стены – не толпой, а именно очередью, длинной, с промежутками, и в этом порядке было что-то, от чего у Максима перехватило горло: люди, которым третий месяц нечего есть, стояли по одному за другим и не лезли вперед.

Он встал в конец.

Впереди него сидела на мешке женщина в двух платках. У нее на коленях спал ребенок лет четырех, завернутый в кусок дерюги, и она держала его так, чтобы он не касался земли.

– Далеко идти? – спросил Максим.

Женщина посмотрела на него.

– С Загорья, – сказала она.

– Долго шли?

– Одиннадцать дней.

Она отвечала коротко и не из грубости, а потому, что говорить было тяжело: у нее потрескались губы.

– А там что? – спросил Максим.

– А там ничего, – сказала она.

Он не понял.

– В смысле – совсем ничего?

– Ну ничего, – сказала женщина с той усталой обстоятельностью, с какой объясняют очевидное. – Кошек поели на Рождество. Кору драли. Потом староста амбар открыл, там на два дня было. Потом амбар пустой стоит, дверь настежь, чего его запирать.

Максим молчал.

– А король-то знает? – вдруг спросила она.

Он открыл рот.

– Говорят, знает, – сказала женщина, не дождавшись. – Говорят, писали ему. Наш поп писал, и с Медянки писали. Только оно ж как: писать пиши, а бумага не хлеб.

– А если бы он приехал? – спросил Максим.

Женщина усмехнулась потрескавшимися губами.

– Куда он приедет, – сказала она. – Дорог-то нету. У нас с осени мост снесло, объезд шестьдесят верст.

Максим стоял.

Мост.

Он вспомнил: сегодня на совете, когда обсуждали, как везти зерно в Медянку, никто, ни один человек, не сказал про мосты. Говорили про обозы, про охрану, про то, чье зерно, про подать. А про то, что телега физически не проедет, – не сказал никто, потому что никто из шестерых за последние десять лет не выезжал дальше загородной резиденции.

Он повернулся и пошел обратно к воротам.

– Эй, – сказала женщина ему вслед. – Ты куда? Сейчас выносить будут.

– Я не голодный, – сказал Максим.

– Ну и дурак, – сказала она беззлобно. – Потом захочешь – уже не дадут.

Он поднялся к себе, сел и записал на листе первую строчку, которую действительно сам добыл, своими ногами:

«Мост в Загорье снесен с осени. Объезд 60 верст. Спросить у маршала – можно ли гатью».

Потом позвал кухаря.

Кухарь Марек оказался мужиком лет пятидесяти, с красными от печного жара веками и руками, обваренными до локтя старыми пятнами.

Он вошел, бухнулся на колени и начал говорить прежде, чем ему разрешили.

– Ваше величество, я королевского не брал! Ни зернышка! У меня и книга есть, я все пишу, я на рынке беру у Сташека, он подтвердит, у меня жалованье и от свояка приход, я...

– Встань, – сказал Максим.

– Не гневайтесь!

– Марек, встань, пожалуйста, – сказал Максим. – Мне надо задрать голову, чтобы с тобой разговаривать, а у меня после сегодняшнего шея не гнется.

Кухарь неуверенно поднялся.

– Книгу принеси, – сказал Максим.

Марек сходил и принес – обычную счетную книжицу в засаленной обложке, и Максим сел с ней у свечи.

Это была первая честная бумага, которую он видел за сутки.

Там было записано все: дата, у кого куплено, почем, сколько мер, сколько сварено, сколько роздано. Записано криво, с ошибками, но каждый день, без пропусков, с октября. И в конце каждой недели – итог, подведенный дважды: один раз мерами, один раз деньгами.

– Ты грамотный, – сказал Максим.

– Меня отец учил, – сказал Марек. – Он при кухне был, и я при кухне. У нас без счета нельзя, ваше величество, у нас украдут.

– Марек, а сколько людей приходит?

– По-разному. Зимой сто двадцать, сто пятьдесят. Сейчас за двести перевалило.

– Почему больше?

– Так из Загорья идут, – сказал кухарь просто. – Там уже совсем. Оттуда кто дошел – те тут.

Максим закрыл книжицу.

– Сколько дошло?

Марек посмотрел на него.

– Ваше величество, – сказал он, – вы это лучше не спрашивайте.

– Спрашиваю.

– Ну... – Кухарь потер обваренную руку. – Тут какая штука. Идут-то они семьями. А доходят, извините, не семьями.

Максим долго молчал.

– Марек, – сказал он наконец. – Вот тебе распоряжение. С завтрашнего дня зерно на раздачу берешь с королевского двора, а не на свои. Восемь мер в день. Приходит больше – берешь больше, до двенадцати. Запись ведешь ту же самую, книгу приносишь мне в конце каждой недели лично. Не канцлеру. Мне.

Кухарь моргнул.

– Ваше величество, так двенадцать мер в день – это ж...

– Это триста шестьдесят в месяц, – сказал Максим. – Я считаю быстро, Марек, это единственное, что я умею.

– А откуда брать-то?

– Пока из моего стола, – сказал Максим. – Ты же его и готовишь. Сколько на дворцовую кухню идет в день?

Марек посчитал, шевеля губами.

– Мер тридцать пять примерно. Со всем – с пивоварней, с конюшней, с прислугой.

– Тридцать пять на дворец и восемь на две сотни голодных, – сказал Максим. – Ты не находишь, что это как-то...

– Нахожу, – сказал Марек с неожиданной твердостью. – Только вы, ваше величество, дворец не троньте.

– Это еще почему?

– Потому что на этих тридцати пяти мерах сидят четыреста человек прислуги, – сказал кухарь. – Конюхи, прачки, писцы, сторожа, ихние бабы и дети. Оно только называется «королевский стол», а на самом деле это мы все с него кормимся. Урежете вдвое – двор разбежится за неделю, и останетесь вы в пустом замке один со свечкой.

Максим посмотрел на него внимательно.

– Марек.

– Чего?

– Ты завтра приходи на совет.

Кухарь побледнел.

– Ваше величество, помилуйте, я туда не пойду.

– Пойдешь.

– Меня там съедят!

– Съедят, – согласился Максим. – Зато ты за минуту сказал мне то, чего мне шестеро за четыре часа не сказали. Иди спать.

Кухарь дошел до двери и остановился.

– Ваше величество.

– Что?

– А правда, что вы зерно из Долов повезете?

Максим поднял голову.

– Откуда ты знаешь?

– Так это уже все знают, – сказал Марек. – Писец с совета к нам ужинать ходит.

Максим засмеялся – первый раз за сутки.

– И что говорят?

Кухарь помялся.

– Говорят, дурь, – сказал он честно. – Дороги-то нету. Оттуда до Медянки восемь дней порожняком, а с груженой телегой по грязи – все двенадцать, и половину зерна возчики съедят по пути, они ж тоже люди, им в дороге есть надо. И еще половину сгноят, потому что дождь, а рогожи на всех не хватит.

– Сколько дойдет?

– Ежели по-честному – мер шестьсот из тысячи, – сказал Марек. – А ежели обоз не свой, а наемный, то и четыреста.

Максим взял перо и записал.

«Транспортные потери: 40-60%. Спросить – почему никто не сказал».

Хотя он уже знал почему. Никто не сказал, потому что он не спросил, а спросить он не догадался, потому что в игре обозы не ели.

Маршал Дитер пришел около полуночи, в дорожном, пропахший лошадью.

– Ваше величество звали.

– Садись, – сказал Максим. – Дитер, у меня к тебе один вопрос, и мне нужен честный ответ, а не уставный. Я сегодня выставил себя дураком перед всем советом?

Маршал сел, положил перчатки на стол и посмотрел на него.

– Дважды, – сказал он.

– Где?

– Первый раз – когда сказали «купим». Про короля, который не знает, что у короны нет денег, к утру будет знать весь замок. Второй раз – с семенным зерном.

– А обмен на подать?

– А вот тут, – сказал Дитер, – вы их напугали. Они полгода вам будут это вспоминать. Ольбрехт вышел и сказал мне в коридоре: «Мальчишка торгует королевством».

– А ты что?

– А я сказал, что мальчишка первый за три года предложил хоть что-то, – сказал маршал. – Ваше величество, вы поймите: они не воры. Ольбрехт честный старик, он тридцать лет служил вашему отцу. Просто они все... – Он поискал слово. – Они привыкли, что дела не решаются. Они привыкли докладывать и ждать. И когда вы говорите «делаем так», они пугаются не потому, что плохо, а потому, что уже не помнят, как это.

Максим потер лицо.

– Дитер. Мне нужно знать, сколько в стране зерна. По-настоящему.

– Никто не знает.

– Значит, надо сосчитать.

– Считали, – сказал маршал. – При вашем деде считали, перепись была. Три года считали, целая книга вышла, она в архиве лежит. Только пока считали, половина того, что сосчитали, съелась.

– Три года у меня нет, – сказал Максим. – У меня, по совести, дней десять.

Он встал и прошелся по залу.

В игре у него была разведка. Ты покупал сведения, и в течение трех ходов карта открывалась, и на ней проступали цифры. Это стоило денег и работало всегда.

Разница была не в деньгах. Разница была в том, что здесь никакие сведения не существовали сами по себе – их надо было создать. Кто-то должен был пойти, посмотреть, посчитать и не соврать, и вот это последнее было самой дорогой частью.

И тут он вспомнил книжицу Марека.

– Дитер, – сказал он. – Сколько у тебя людей, которым ты доверяешь? Не вообще, а вот прямо: послал бы в деревню одного, без присмотра, с деньгами.

Маршал подумал.

– Человек тридцать.

– Грамотных из них?

– Восемь. Может, десять.

– Мне хватит восьми, – сказал Максим. – Слушай, что мы сделаем. Восемь человек, по одному на провинцию. Каждому – лошадь, деньги на дорогу и книжка. Едет две недели. Не собирает подать, не проверяет управителя, ничего не отбирает. Задача одна: заходить в деревни и спрашивать четыре вещи. Сколько дворов. Сколько людей умерло с осени. Сколько мер зерна в общем амбаре. И сколько до нового хлеба не хватит.

– Ему соврут, – сказал Дитер.

– Обязательно соврут, – согласился Максим. – Но соврут по-разному. Староста соврет в одну сторону, попадья в другую, а мужик у околицы в третью. Мне не нужна правда, Дитер. Мне нужен разброс. Если в трех деревнях подряд говорят «умерло по два двора», а в четвертой «никого не умерло», – я хочу знать про четвертую.

Маршал молчал, глядя на него.

– И еще, – сказал Максим. – Пусть каждый пишет не только цифру, а как отвечали. «Отвечал охотно». «Мялся». «Позвал старосту». Это важнее цифры.

– Зачем?

– Затем, что цифры они подделают, а поведение – нет, – сказал Максим. – Люди не умеют врать одинаково.

Он сел и вдруг усмехнулся.

– Знаешь, что самое смешное, Дитер? Я три года просидел за картой, где все видно. Все цифры, все склады, все дороги. И я был очень, очень хорош. А тут выясняется, что вся моя наука сводится к одному: не верь тому, что тебе показывают, пока не знаешь, кто это посчитал.

Маршал встал.

– Ваше величество, – сказал он. – Восемь человек я дам. И скажу вам еще одно, раз уж вы просили честно.

– Говори.

– Не платите армии.

Максим поднял голову.

– Что?

– Не платите, – повторил Дитер. – Я третий месяц требую жалованье, и я буду требовать дальше, потому что это моя обязанность. Но если у вас будет выбор – заплатить армии или довезти зерно в Медянку, – везите зерно.

– Твои люди разбегутся.

– Часть разбежится, – сказал маршал. – Останутся те, кто не за деньги. Их меньше, но они лучше. А вот если весной в Медянке начнется мор и оттуда пойдут толпы, я вам с четырьмя тысячами наемников этого не удержу, потому что наемник против толпы не стоит, он в первый же день переходит на ту сторону, где кормят.

Он надел перчатки.

– Я скажу вам, ваше величество, чему меня научили двадцать лет службы. Голодный мужик – это не крестьянин без хлеба. Голодный мужик – это солдат противника, которому вы сами платите за то, чтобы он к вам пришел.

Максим сидел неподвижно.

– Дитер.

– Да?

– Завтра на совете скажи это сам. Вслух. При Ольбрехте.

– Не скажу, – спокойно ответил маршал. – Мне это не по чину. Маршал требует денег на армию, иначе он плохой маршал. Это скажете вы, а я буду возражать.

– Зачем возражать, если ты согласен?

Дитер впервые за вечер улыбнулся – коротко, одной стороной лица.

– Затем, ваше величество, что если маршал согласится отдать жалованье мужикам, армия узнает об этом к вечеру и решит, что маршал ее продал. А если маршал спорил и его передавили – армия решит, что ее продал король. Королю можно. Вас за это не зарежут.

Он поклонился и вышел.

Максим остался один в зале со свечами.

Он придвинул к себе лист с восемью провинциями и двадцатью четырьмя пустыми клетками. Взял перо. Подумал и приписал сбоку девятую строку:

«Раздача под стеной. 8 мер. Ведет Марек. Книга – по неделям, лично мне».

Потом посмотрел на это и понял, что впервые за сутки написал строку, в которой все цифры были настоящие.

За окном светало. Внизу, под стеной, уже кто-то занимал очередь.

Совет собрался в полдень, и Марек стоял у стены, сложив обваренные руки на животе, и старался слиться с гобеленом.

Ольбрехт заметил его сразу.

– Ваше величество, – сказал он ледяным голосом. – При совете посторонние.

– Это не посторонний, – сказал Максим. – Это единственный человек в замке, который ведет правильную книгу. Марек, покажи.

Кухарь, багровея, подал книжицу. Канцлер брезгливо взял ее двумя пальцами, раскрыл – и стал читать.

Читал он долго. Потом перевернул страницу назад. Потом еще раз.

– Тут подведено по неделям, – сказал он с изумлением.

– Да, – сказал Максим.

– И сходится.

– Да.

Ольбрехт положил книжицу на стол и посмотрел на казначея.

Виллем густо покраснел.

– Итак, – сказал Максим. – Три вещи. Первое: мост в Загорье снесен с осени, объезд шестьдесят верст. Об этом мне вчера сообщила баба в очереди под стеной. Не совет. Баба. Кто-нибудь из вас об этом знал?

Молчание.

– Маршал?

– Я знал, – сказал Дитер. – Мне доносили в ноябре. Я подал записку канцлеру.

– Была записка, – подтвердил Ольбрехт спокойно. – Я передал ее в приказ мостов и дорог.

– И что приказ?

– Приказ ответил, что средств нет.

– И на этом все кончилось.

– На этом все кончилось, – согласился канцлер. – А что должно было быть?

И вот тут Максим понял, что этот вопрос задан не из наглости. Старик действительно не понимал. В его мире дело шло по кругу: донесение – записка – приказ – ответ, что средств нет, – и круг замыкался, и это считалось работой, потому что каждый на своем месте сделал ровно то, что положено.

– Должно было быть так, – сказал Максим. – Приказ отвечает «средств нет» – записка возвращается ко мне с пометкой «нужно столько-то». Я решаю: дать или не дать. Может, я тоже не дам. Но тогда это будет мое решение, а не решение писца в приказе мостов, которого никто в глаза не видел.

Он оглядел стол.

– С сегодняшнего дня заводим одну простую вещь. Всякая бумага, по которой ответили «средств нет», ложится в отдельную папку. Раз в неделю я эту папку читаю. Целиком. Ольбрехт, вы ведете.

Канцлер медленно наклонил голову.

– Второе, – сказал Максим. – Обоз в Медянку. Мне вчера объяснили, что по грязи дойдет от сорока до шестидесяти процентов груза, потому что возчики едят, а рогожи не хватает. Виллем, это правда?

Казначей заерзал.

– Всяко бывает, ваше величество...

– Марек, – сказал Максим. – Скажи ты.

Кухарь откашлялся и сказал в пол:

– Правда, ваше величество. Я по рынку знаю. Купцы завсегда так считают.

– Значит, так, – сказал Максим. – Обоз не наемный, а армейский, маршал дает людей. Возчикам паек выдаем отдельно и вперед, чтобы им не надо было есть груз. Рогожи покупаем – Виллем, найдите деньги, продайте что-нибудь из моего гардероба, у меня, я смотрел, четырнадцать плащей, мне столько не надо.

– Ваше величество! – ахнул церемониймейстер.

– И третье, – сказал Максим, не обращая внимания. – Восемь человек маршала завтра выезжают по провинциям считать. Не собирать, не отбирать – считать. Через две недели у нас будет первая честная таблица за... Ольбрехт, за сколько лет?

Канцлер подумал.

– За двадцать шесть, – сказал он.

– Вот и славно, – сказал Максим.

Совет расходился молча.

Уже в дверях Ольбрехт остановился и обернулся.

– Ваше величество.

– Да?

– Вы понимаете, что через две недели вы получите бумагу, из которой будет видно, что королевство разорено втрое сильнее, чем вам говорят?

– Понимаю, – сказал Максим.

– И зачем вам это?

Максим посмотрел на пустой стол, на кляксу, которая все-таки осталась на вчерашнем черновике, и на книжицу кухаря, забытую в углу.

– Затем, канцлер, – сказал он, – что я три года играл в одну игру и знаю про нее одну вещь. Проигрывают не те, у кого мало ресурсов. Проигрывают те, кто до последнего хода верит, что у него их больше, чем есть.