Ход первый: зерно

До совета Максим успел сделать одну вещь: сходить в казну.

Идея была простая до глупости. Ему всю ночь снилась цифра из доклада казначея, и, проснувшись, он подумал: а видел ли этот человек сам то, о чем докладывает. В игре хранилище было панелькой. Здесь оно было помещением, а в помещение можно войти.

– Ключи, – сказал он казначею, поймав его в галерее.

Виллем задохнулся.

– Ваше величество... сейчас?

– Сейчас.

Спускались долго, по винтовой лестнице, со свечами, и казначей всю дорогу говорил, какая это неурочная затея и что по обычаю казну открывают при канцлере, а канцлер еще почивает.

Дверей было три. Первая – дубовая, вторая – окованная, третья – решетчатая, и у третьей стоял стражник, который при виде короля так растерялся, что уронил алебарду.

Внутри было холодно и пахло железом.

Максим поднял свечу.

Он ожидал сундуков. Сундуки были: восемь штук вдоль стены, и семь из них стояли открытыми и пустыми, а внутри, на дне, белели бумажки – расписки, аккуратно перевязанные бечевкой, каждая пачка со своей биркой.

В восьмом лежало серебро. Немного, на треть дна.

– Это все? – спросил Максим.

– Это, ваше величество, наличность, – сказал казначей. – А в тех сундуках обязательства.

– То есть долги.

– То есть наши обязательства перед иными лицами.

Максим подошел, взял верхнюю пачку и посмотрел на бирку. «Банк Вельзе, второй заем, срок Пасха».

– Виллем.

– Слушаю.

– Ты когда сюда последний раз спускался?

Казначей помолчал.

– В позапрошлом году, – сказал он тихо.

– А докладываешь каждую неделю.

– Мне подают роспись, ваше величество. Я ее и читаю.

Максим поставил свечу на пустой сундук и посидел на его краю. Крышка была ледяная.

Вот это, подумал он, и есть вся разница. В игре, чтобы узнать состояние казны, надо было навести курсор. Здесь, чтобы узнать состояние казны, надо было встать в шесть утра, найти человека с ключами, спуститься на сорок ступеней и посмотреть своими глазами, – и человек с ключами не делал этого два года, потому что у него была бумажка, а бумажка удобнее.

– Пошли, – сказал он. – У нас совет.

Совет собрался в полдень, и Максим впервые увидел всех своих советников сразу.

Их было шестеро, и они не понравились ему одинаково, хотя по разным причинам.

Канцлер Ольбрехт – сухой старик с лицом, будто вырезанным из мыла, – говорил медленно и всякую фразу начинал со слов «испокон веку». Казначей Виллем, толстый и вечно потный, при каждом вопросе о деньгах отвечал, что цифры уточняются. Маршал Дитер, единственный, кто смотрел королю в глаза, стучал по столу костяшками и требовал жалованья для армии. Еще был епископ, который молчал; был церемониймейстер, который переживал за порядок мест за столом; и был некто Гуго, о должности которого Максим так и не сумел выяснить ничего, кроме того, что он «при особе».

Максим сидел во главе стола и смотрел на них.

За три года игры он видел советы сотни раз. Там они выглядели как панель с шестью портретами и цифрой лояльности под каждым. Здесь портреты дышали, скрипели стульями и пахли – в основном чесноком и мокрой шерстью.

– Итак, – сказал Максим. – Сколько у нас зерна?

Пауза вышла долгая.

– Ваше величество изволит спрашивать вообще? – уточнил канцлер.

– Я изволю спрашивать: сколько в королевстве зерна. В мерах. Всего.

Советники переглянулись.

– Дозвольте, – сказал казначей и начал перебирать бумаги. – По амбарным росписям за осень... В Лаутских землях восемнадцать тысяч мер... нет, простите, это за позапрошлый год... В Загорье было двадцать две, но там половину списали на порчу...

– Кто списывал?

– Управитель.

– А кто проверял управителя?

Казначей поднял на него влажные глаза.

– Так управитель и проверял, ваше величество. Он же за амбары и отвечает.

Максим откинулся на спинку трона – неудобного, с прямой резной спинкой, которая била точно под лопатки.

– То есть, – сказал он, – человек сам себе списывает половину амбара и сам себе это подписывает.

– Испокон веку так, – сказал канцлер.

Максим достал из-под руки лист. Он потратил на него все утро: расчертил карту королевства по памяти – насколько успел разглядеть настенное полотно в галерее, – расписал восемь провинций и напротив каждой поставил три графы: зерно, люди, дороги.

Из двадцати четырех клеток заполнены были три.

В игре у него всегда была таблица. Он мог нажать на любую провинцию и увидеть точное число, и это точное число было правдой, потому что игра не умела врать.

Здесь врали все, причем не со зла. Просто у управителя не было никакого способа сосчитать зерно в двадцати деревнях, кроме как поверить старостам, а старостам не было никакого смысла говорить правду, потому что за правду забирали больше.

Он подумал об этом и почувствовал что-то похожее на азарт.

Ладно. Тумана войны он тоже навидался.

– Хорошо, – сказал Максим. – Тогда вот что. Маршал, сколько людей в армии?

– Четыре тысячи двести под знаменами, – отчеканил Дитер. – Из них девятьсот в крепостях, остальные при мне. Не платили с Михайлова дня.

– Они едят?

Маршал моргнул.

– Простите?

– Армия ест, – сказал Максим. – Четыре тысячи человек. Сколько зерна в день?

– Это не ко мне, это к обозным, – сказал Дитер. – Но по уставу – фунт с четвертью хлеба на человека.

– Записываю, – сказал Максим и записал. – Дальше. Где сейчас голод?

– В Загорье и в Медянке, – сказал канцлер. – В Загорье третий месяц.

– А где не голод?

– В Лауте, – сказал казначей. – В Лауте урожай был добрый. И в Приречье.

Максим встал и подошел к карте.

Все было настолько просто, что даже обидно. Классическая задача первых десяти ходов: два региона в профиците, два в дефиците, между ними дорога. Он такое решал на автомате, не думая, пока пил чай.

– Значит, так, – сказал он. – Из Лаута и Приречья берем излишек и везем в Загорье и Медянку. Половину – как хлеб, половину продаем в вольных городах, и на выручку платим армии. Маршал, ваши люди дают охрану обозам, это в их же интересах. Канцлер, вы пишете указ. Казначей, вы даете счет, сколько это в деньгах. Все.

Стало очень тихо.

Максим оглядел стол.

Шесть человек смотрели на него так, будто он предложил вылечить чуму пением.

– Что не так? – спросил он.

– Ваше величество, – осторожно сказал канцлер. – В Лауте зерно не ваше.

– В смысле?

– Оно принадлежит владельцам земли, – сказал Ольбрехт. – Барону Хальде, монастырю Святого Кирика и вольным дворам. Корона может взять с них подать, установленную обычаем, а подать за нынешний год уже взята.

– Тогда купим.

– На какие деньги? – тихо спросил казначей.

– На те, что выручим от продажи, – сказал Максим и осекся.

Пауза вышла позорная.

– Ладно, – сказал он. – Значит, купим в долг.

– В долг у кого? – так же тихо сказал казначей. – Ваше величество, мы должны всем. Мы должны банку Вельзе сорок тысяч, мы должны монастырю двенадцать, мы должны городу Хальме за прошлогодний хлеб, и город Хальме второй год присылает грамоты, где нас называют... я не решусь повторить.

Максим сел обратно.

Он вдруг сообразил, что в игре кредит был кнопкой. Ты нажимал «занять» – и появлялись деньги, а сверху появлялся долг с процентом. Никаких грамот, никаких людей, которые больше не хотят с тобой разговаривать.

– Хорошо, – сказал он. – А что у короны есть своего?

– Домены, – сказал канцлер. – Три. Королевские земли в Медянке, в Долах и здесь, вокруг столицы.

– И сколько там зерна?

– В Медянке голод, – сказал канцлер. – В Долах... по росписи должно быть около девяти тысяч мер.

Максим оживился.

– Девять тысяч. Отлично. Медянке нужно сколько?

– По душам считать – тысяч шесть до нового урожая.

– Значит, везем шесть тысяч из Долов в Медянку, – сказал Максим, и на этот раз никто не возразил, потому что возражать было нечего: и то и другое было королевское.

Он посмотрел на советников с некоторым торжеством.

– Ну вот. Видите, можно.

Маршал Дитер медленно поднял руку – как школьник.

– Ваше величество.

– Да?

– В Долах зерно семенное, – сказал маршал.

Максим не понял.

– И что?

Дитер посмотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде впервые мелькнуло не почтение, а что-то другое – то ли жалость, то ли ужас.

– Ваше величество, – сказал он. – Его весной сеять.

Максим сидел и медленно осознавал.

В игре зерно было ресурсом. Единым. У него был значок – колосок – и число рядом. Ты мог потратить зерно на еду, на торговлю, на посевную; игра сама вычитала нужное количество, и если ты вычитал слишком много, весной просто выпадала табличка «урожай снижен на 30%», и ты пожимал плечами и грузил еще.

Здесь не было единого зерна. Здесь было зерно, которое едят, и зерно, которое кладут в землю, и это было физически одно и то же зерно, но человек, который съел посевное, – это человек, который через год умрет вместе со всей деревней.

– Сколько там едового? – спросил он.

– Тысячи две, – сказал канцлер. – Может, полторы.

– А в Медянке надо шесть.

– Надо шесть.

Максим положил ладони на стол.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда мы делаем так. Берем две тысячи едового, везем в Медянку немедленно. Это раз. И берем тысячу семенного.

– Ваше величество...

– Дослушайте. Тысячу семенного, – повторил Максим. – Не для еды. На обмен. В Приречье урожай был добрый, у них полные амбары, но они сидят на них, потому что цена растет и они ждут весны, когда голодные заплатят втридорога. Правильно я понимаю?

Казначей заерзал.

– Ну... в общем-то...

– Так вот, – сказал Максим. – Мы предлагаем им не деньги. Мы предлагаем им то, чего у них нет и что за деньги весной не купишь: право на десять лет не платить подать с новой распашки. Пусть берут пустоши в Долах, пусть распахивают, пусть богатеют. За это – четыре тысячи мер сейчас, зерном, в Медянку, своим обозом.

Стало очень тихо.

– Это... – начал канцлер и замолчал.

– Это как? – спросил маршал.

– Это продажа будущего, – сказал Максим. – Довольно грязная штука, если честно. Через десять лет тот, кто будет сидеть на этом стуле, меня проклянет. Но через десять лет он хотя бы будет.

Он оглядел стол.

– Пишите указ.

– Ваше величество, – сказал канцлер очень осторожно. – Дозвольте старику сказать.

– Говорите.

Ольбрехт положил перед собой сухие руки.

– Ваш батюшка, – сказал он, – за двадцать два года ни разу не отдал ничего, что принадлежит короне. Ни пяди, ни права, ни подати. Он говорил: корона – это не сундук, из которого берут, корона – это то, чего нельзя трогать, иначе следующему нечего будет держать.

– И как, помогло? – спросил Максим.

Стало тихо.

– Я не в укор, – сказал он мягче. – Я серьезно спрашиваю, канцлер. Он ничего не отдал. И вот сегодня у нас пустая казна, три месяца без жалованья армии, Загорье третий месяц без хлеба и двести человек под стеной. Значит, «не трогать» – это тоже решение, и оно тоже за что-то платит. Просто платит не сразу и не тем, кто решал.

Ольбрехт долго смотрел на него.

– Вы очень изменились после болезни, – сказал он наконец.

– Я головой ударился, – сказал Максим.

– Оно и видно, – сказал канцлер, и по столу прошло шевеление, которое при другом короле, наверное, было бы смехом.

Указ писали четыре часа.

Максим не подозревал, что можно четыре часа писать одну страницу. Оказалось, можно.

Сначала полтора часа спорили о титуле – потому что от порядка перечисления титулов зависело, обидится ли барон Хальде, у которого в Приречье три деревни и очень длинная память. Потом церемониймейстер выяснял, какой печатью печатать: большой, которой скрепляют вечное, или малой, которой скрепляют срочное, и доказывал, что льгота на десять лет – это срочное, а канцлер доказывал, что право на распашку – вечное, и оба были совершенно серьезны.

Потом писец посадил кляксу и начал заново.

Потом посадил вторую.

– Слушайте, – сказал Максим на третьем часу. – А если он капнет, но мы сверху напишем «клякса поставлена по недосмотру писца», и вы все распишетесь?

Шестеро посмотрели на него с ужасом.

– Так не бывает, ваше величество, – сказал церемониймейстер.

– Почему?

– Потому что не бывает.

– Хорошо, – сказал Максим. – Гуго.

Человек, который был «при особе», вздрогнул.

– Сходи на кухню и принеси писцу поесть, – сказал Максим. – Он с утра не ел, у него от этого рука дрожит. И вина не носи, воды.

Гуго ушел. Писец покраснел до ушей и, поев, дописал страницу с одного раза.

Максим смотрел на это и думал, что вот эту механику игра не моделировала вообще. У него в кампаниях приказ исполнялся мгновенно и всегда. Здесь между решением и его исполнением стояли шесть человек, три обычая, одна печать и голодный писец, – и любой из них мог остановить все, причем не из злого умысла, а просто потому, что так заведено.

Когда указ наконец скрепили печатью и унесли, Максим остался за столом один и минут пять просто сидел, глядя на подсвечник.

Он попробовал прикинуть, что он сделал за сутки.

В игре за сутки – то есть за один ход – он успевал обычно многое: перестроить три производственные цепочки, заключить два союза, перебросить армию и заложить дорогу. Здесь за сутки он: спустился в казну, узнал, что она пуста, провел совет, опозорился дважды и подписал одну бумагу, которая начнет работать не раньше чем через месяц, если вообще начнет.

И самое неприятное было даже не это.

Самое неприятное было то, что он до сих пор не знал ни одной настоящей цифры. Ни одной. Все, чем он оперировал на совете, было чужими словами: «около девяти тысяч», «тысячи две, может, полторы», «по душам считать – шесть». В игре он бы за такие данные не сел играть вообще.

К вечеру Максим вышел на балкон и обнаружил, что у него дрожат руки.

Внизу, под стеной, стояла очередь.

Он присмотрелся. Человек полтораста, с мешками, с детьми, сидели прямо в грязи вдоль стены и чего-то ждали. Он позвал слугу.

– Что там?

– Раздача, ваше величество.

– Какая раздача?

– Так с осени, – сказал слуга. – Кухня остатки выносит. По ковшу похлебки.

– Каждый день?

– Каждый.

Максим смотрел вниз.

Отсюда, с балкона, они выглядели ровно как в игре – маленькие фигурки, и над ними должна была висеть иконка «недовольство: 34%».

Он вдруг понял, что за весь день ни разу не подумал о том, что эти люди сейчас там стоят. Он думал о мерах, о процентах, о том, как обменять подать на зерно, – и это было правильно, это была работа, но при этом он ни на секунду не вспомнил, что дефицит в шесть тысяч мер выглядит вот так: как женщина, сидящая в грязи с ребенком на коленях, потому что ковш дают в порядке очереди.

– Сколько уходит на раздачу в день? – спросил он.

– Не знаю, ваше величество.

– Узнай.

Слуга ушел и вернулся через полчаса.

– Кухарь говорит, мер восемь в день, – сказал он. – Только это не наше зерно.

– А чье?

– Так кухарь покупает, – сказал слуга. – На свои. Он с осени покупает, у него сын в Загорье помер, вот он и...

Максим повернулся.

– Кухарь покупает хлеб на свои деньги и раздает под моей стеной?

– Ну да, – сказал слуга и испугался. – Ваше величество, вы его не гоните, он хороший.

Максим постоял, держась за парапет.

– Как его зовут? – спросил он.

– Марек.

– Давно он тут?

– Всю жизнь, – сказал слуга. – И отец его тут был.

Максим кивнул и еще постоял, глядя вниз.

Он подумал о том, что за весь совет никто ни разу не произнес слова «люди». Говорили: души, дворы, подать, недоимка. Слово «души» было даже точнее, чем в его игре, где ровно те же существа назывались «население», и он два года подряд щелкал по этому слову, не задумываясь, кого именно он сейчас переводит из земледелия в рудники.

– Позови Марека. И маршала. И принеси свечей, я сегодня не лягу.