Глава 1. Полдень завтрашнего дня

Первое, что он понял: руки не его.

Они лежали поверх одеяла, две чужие руки, длинные, с крупными костяшками и с белым шрамом на тыльной стороне левой. На среднем пальце сидел перстень, тяжелый настолько, что палец под ним затек. Максим смотрел на них секунд десять и честно пробовал считать это сном, а потом попробовал сжать кулак, и кулак сжался.

В комнате пахло травяным отваром, потом и воском.

Он повернул голову. Кровать была огромная, с балдахином, потемневшим от старости, а на кровати кроме него помещалось бы еще двое. Стены каменные, завешаны тканью. Окно узкое, в свинцовом переплете, за окном серо и мокро, и по стеклу текло.

У изножья сидел человек в темном и спал сидя, уронив подбородок на грудь.

Максим попробовал сесть. Со второго раза получилось, и сразу же комната поехала вбок, а в горле встало кислое. Он успел свеситься. Таз стоял у кровати, как будто его туда поставили давно и надолго, и это оказалось единственной осмысленной вещью в этой комнате.

Человек в темном проснулся мгновенно.

— Ваше величество.

Он был немолодой, лысеющий, с красными от бессонницы веками, и голос у него сорвался на середине слова.

— Ваше величество, вы меня слышите? Мастер Пелль! Он в себе!

Максим вытер рот тыльной стороной чужой ладони и сказал первое, что подумал:

— Какой сейчас день?

— Четверг, ваше величество. Одиннадцатый день, как вы слегли.

— Одиннадцатый, — повторил Максим.

Он сидел, держась за столбик кровати, и очень старательно ни о чем не думал, потому что стоило начать думать, и становилось нехорошо.

Последнее, что он помнил из своего, было так: половина пятого утра, кампания на сложности «легенда», двести четырнадцатый ход, зерно в Приморье уходит в минус, и он тянется за кружкой, чтобы допить остывший чай, и рука не берет кружку. Просто не берет. Кружка стоит, рука лежит рядом, и между ними ничего.

Потом он лежал щекой на столе и смотрел на монитор снизу вверх. Экран было видно косо. В углу, там, где всегда висела панель ресурсов, светилась цифра, и он тогда еще успел подумать, что зря не поставил игру на паузу.

Вбежал второй, в мокром плаще, с сумкой. Пощупал лоб, оттянул веко, что-то спросил у первого про пот и про ночь. Максим сидел смирно и дал себя осмотреть, потому что за три года он твердо усвоил: когда попадаешь в незнакомую партию, первые ходы не тратят на действия. Первые ходы тратят на разведку.

— Жар спал, — сказал лекарь. — Слава Богу. Ваше величество, вы помните, как вас зовут?

Вопрос был не праздный, и Максим это понял по тому, как оба замерли.

— Проверьте меня, — сказал он. — Как меня зовут?

Лысеющий сглотнул.

— Эдмунд, ваше величество. Эдмунд Третий.

— Хорошо, — сказал Максим. — А тебя?

— Юст, ваше величество. Я у вас камердинером восьмой год.

— Хорошо, Юст, — сказал Максим. — Я много чего не помню. Не пугайся и не бегай с этим по дворцу. Будешь отвечать на мои вопросы, даже на глупые. Особенно на глупые.

Юст поклонился так поспешно, что стало ясно: он и не собирался бегать. Он собирался молчать до последнего, потому что за такие новости в первую очередь достается тому, кто их принес.

Умываться его вели двое.

Он посмотрел в зеркало и увидел лицо лет тридцати, худое, с потрескавшимися губами и с одиннадцатидневной щетиной, светлое, чужое. Рассматривал он его недолго. Внутри поднялось что-то холодное и очень сильное, и Максим сделал единственное, что умел делать с паникой: перевел ее в задачу.

Задача была такая. Он в чужом теле, в чужом мире, без права на ошибку и без права переиграть. Значит, все, что можно сделать в первые сутки, это собрать информацию и не наделать глупостей.

Со второй частью он справился до вечера. С первой вышло хуже.

Прошения лежали на столе в соседней комнате, и это было первое, что попалось ему на глаза, когда его туда довели.

Стопка была высотой в две ладони.

Он взял верхнее. Бумага серая, плотная, буквы крупные, писал явно не тот, кто просил, а тот, кому заплатили за письмо. Максим прочитал до середины, потом еще одно, потом третье.

Загорье просило хлеба. Медянка просила хлеба. Деревня, названия которой он не разобрал, просила отсрочки по подати, потому что зимой пал скот, и приписывала внизу, что староста ручается душой.

— Юст. Сколько их тут?

— Так с осени, ваше величество.

— Это не количество.

Юст растерялся.

— Много, — сказал он.

Максим положил лист обратно и поймал себя на мысли, от которой ему стало физически неприятно.

Первая мысль, честная, мгновенная, была: голод в двух провинциях, минус к производству, минус к сбору подати, риск волнений через восемь ходов, надо перебросить зерно.

Она пришла раньше, чем мысль о людях. Он даже успел прикинуть срок окупаемости.

Максим постоял, глядя на стопку, и заставил себя прочитать четвертое прошение целиком, до подписи, медленно. Оно было про то, что в деревне сгорел общий амбар, и что просят разрешения рубить лес в королевском бору, и что бабы решили держаться до Пасхи, а после Пасхи как Бог даст.

Дочитав, он аккуратно положил лист на стопку и вышел.

Карту он нашел в галерее, и это была единственная удача за день.

Она висела во всю стену, писанная красками по холсту, с корабликами в море и с оленем в северных лесах, и в первую минуту Максим обрадовался ей, как радуются старому другу. Он подошел вплотную и начал делать то, что делал всегда в первые десять минут новой партии.

Восемь провинций. Столица почти в центре, ближе к югу. Река идет с севера на юго-запад и в двух местах перерезает дороги, значит, там мосты или броды, и это узкие места. Горы на севере. Порт на юге, но чужой, за границей, обведен другой каймой.

Дороги сходились к столице все до единой. Ни одной, которая соединяла бы север с югом напрямую, минуя столицу. То есть любой обоз из Лаута в Загорье шел крюком через город, а это лишние дни, и на этом крюке кто-то наверняка кормится.

Он стоял и читал стену, и она читалась. Впервые за весь день ему стало почти хорошо.

— Юст. Сколько отсюда до Загорья?

— Далеко, ваше величество.

— Сколько дней?

— Смотря по грязи, — сказал Юст. — Сейчас распутица. Верхом дней шесть. А обозом, если груженый, так и все двенадцать. А может, и не дойдет.

— Как это не дойдет?

— Так там на Черной гати каждую весну встают, — объяснил Юст с полным спокойствием человека, который сообщает про погоду. — Стоят, ждут, пока подсохнет.

Максим повернулся обратно к карте. Черной гати на ней не было. На ней была ровная красивая дорога одинаковой толщины, и она шла через тот участок так же уверенно, как через мощеную улицу столицы.

— А сколько народу в Загорье?

— Много.

— Юст.

— Ваше величество, я не считал, — сказал камердинер почти обиженно. — Кто ж это считает.

Вот тут Максима и накрыло по-настоящему.

Он смотрел на карту, на которой не было ни одной цифры, и медленно понимал, чего именно лишился. В игре карта была не картинкой, а прибором. Ты наводил курсор на провинцию и получал население, урожай, дороги, настроение, и все это было правдой, потому что игра не умела врать. На чтение карты уходило десять минут, и оно ничего не стоило.

Здесь карта была картиной. Ее заказали, чтобы на нее смотрели гости.

— Испокон веку она тут висит, — сказал голос за спиной.

В галерее стоял старик, сухой, в темном, с лицом, будто вырезанным из куска мыла. Он поклонился ровно настолько, насколько нужно, и ни на палец ниже.

— Ольбрехт, канцлер, — подсказал сзади Юст шепотом.

— Слава Богу, вы на ногах, ваше величество, — сказал канцлер. — Совет собирается завтра в полдень. Он ждал вас все одиннадцать дней.

— Хорошо, — сказал Максим. — Кто эту карту рисовал?

Канцлер моргнул.

— Мастер Гейнс, при вашем батюшке. Лет тридцать назад. Его хвалили.

— За что?

— За оленя, — сказал канцлер без тени улыбки. — Олень удался.

Казначей нашел его сам, за час до темноты, и вид у казначея был такой, что Максим все понял еще из коридора.

Толстый, потный, несмотря на холод, с двумя кожаными папками под мышкой, он поклонился и начал говорить прямо с порога, торопясь, будто боялся, что его перебьют и он потеряет разбег.

— Ваше величество, я обязан доложить, я пробовал доложить еще до вашей болезни, но вы изволили... в общем, я обязан доложить сейчас, потому что завтра.

— Что завтра?

— Завтра в полдень, — сказал казначей, — казна пуста.

Максим сел. Кресло оказалось твердое.

— Как зовут?

— Виллем, ваше величество.

— Садись, Виллем. Говори медленно и по порядку. Сколько у нас есть.

Казначей сел на самый край и раскрыл первую папку.

— Наличностью четыреста восемнадцать марок.

— А надо?

— Завтра к полудню отдать банку Вельзе две тысячи двести. Это только рост по второму займу, самого займа мы не трогаем, его срок к Пасхе. Отдать нечем. Значит, завтра в полдень корона объявит, что платить не может, и совет должен об этом знать раньше, чем узнает город.

Максим слушал и одновременно ловил себя на очень глупом. Он искал глазами угол комнаты. В игре панель ресурсов висела в правом верхнем углу, и за три года взгляд научился прыгать туда сам, до всякой мысли, и вот теперь он прыгал и упирался в занавес.

— Приход какой в месяц?

— Смотря какой месяц.

— В этот.

— Ваше величество, я не могу так сказать, — сказал Виллем и стал перебирать бумаги, и Максим увидел, что руки у него дрожат не от страха, а от привычки. — Тут росписи. Тут подать с городов, она приходит к Михайлову дню и к Пасхе. Тут пошлины, они помесячно, но неровно. Тут доход с доменов, он зерном, а зерно надо еще продать, а продавать сейчас нельзя, цена стоит...

— Стоп. Одна цифра. Сколько денег пришло в казну за прошлый месяц. Всего.

Виллем поднял на него влажные глаза.

— Я подниму росписи, ваше величество, — сказал он. — К утру.

— То есть ты не знаешь.

— Я знаю по росписям, — сказал казначей с достоинством. — Роспись подают в конце квартала.

Максим смотрел на него и очень хотел разозлиться, но злиться было не на что. Человек делал ровно то, что ему поручили. Ему поручили читать бумажки, он читал бумажки. Никто и никогда не требовал от него знать.

— Виллем. Армия.

— Не платили с Михайлова дня, ваше величество. Третий месяц.

— Сколько это в деньгах?

— Одиннадцать тысяч с чем-то, — сказал Виллем и впервые ответил быстро, без бумаги, и по этому Максим понял, что вот эту цифру ему называют вслух каждый день.

Маршал поймал его на лестнице, когда стемнело.

Он был единственный за весь день, кто посмотрел королю прямо в глаза, и смотрел долго, без всякого почтения.

— Дитер, — сказал он. — Маршал. Ваше величество, я не буду отнимать время. Мне нужен ответ на один вопрос: когда.

— Завтра на совете скажу.

— Мне не нужно завтра, мне нужно когда.

— Я не знаю, — сказал Максим.

Маршал молчал секунды три. Максим ждал взрыва, но взрыва не было, и это оказалось хуже.

— Спасибо, — сказал Дитер. — Ваш батюшка отвечал: скоро.

Он поклонился и пошел вниз, и уже с середины лестницы, не оборачиваясь, добавил:

— Полторы сотни ушли до Рождества. После Рождества считать перестали.

Ночью Максим сидел у окна, пока Юст обходил комнату со щипцами и гасил лишние свечи.

Он попробовал сложить в голове то, что узнал за день, и получалось скверно. Он знал одну настоящую цифру, четыреста восемнадцать марок, и то потому, что ее назвал человек, который сам их не видел. Все остальное было чужими словами: далеко, много, смотря по грязи, к утру подниму росписи.

За три года игры он ни разу не начинал партию вслепую. Там всегда было три вещи, которые давали бесплатно и сразу: правдивая карта, точные числа и возможность переиграть. Он привык считать это не подарком, а условием задачи.

Здесь не было ни одной из трех.

— Юст, — сказал он. — Что будет завтра в полдень, если денег не найдется?

Камердинер подумал.

— Ничего, ваше величество, — сказал он наконец. — Просто в полдень все узнают.

Он потушил предпоследнюю свечу и пошел к двери, а на пороге остановился.

— Батюшка ваш в последний год тоже все сидел по ночам, — сказал он. — Вы бы легли.

Максим лег.

Спал он плохо, и снилась ему не карта, не совет и не маршал на лестнице, а цифра, названная казначеем: четыреста восемнадцать. Она стояла в правом верхнем углу, там, где всегда висела панель ресурсов, и не менялась, сколько на нее ни смотри.

До полудня оставалось четырнадцать часов. В игре это был бы один ход.