Глава 3. Правила для тех, кто выжил

Я думала три дня, и это были очень занятые три дня.

Сначала я пошла к куратору. Постучала в кабинет с планшетом наперевес и спросила прямо: что такое дар отражения и почему в открытом фонде о нем три строчки.

Куратор поправила тяжелую оправу.

– Нечаева, вы у нас месяц, – сказала она. – Первый курс изучает основы. Специальная литература по редким дарам выдается с третьего.

– А если я не доживу до третьего?

Я сказала это в шутку, честное слово. Куратор посмотрела на меня поверх очков долгую секунду, и в этой секунде было что-то, от чего шутка перестала быть смешной.

– Идите на занятия, – сказала она.

Потом я пошла в деканат и попросила копию своего личного дела. Мне вежливо объяснили, что дело хранится в Реестре, а Реестр запросов от студентов не принимает.

Потом я попробовала последнее, что оставалось: спросила у Норы, знает ли она хоть кого-нибудь, кто говорил с Марком Зеркальным по-человечески за эти четыре года.

Нора перестала жевать.

– Ты вообще меня слушала? – сказала она. – Я тебе про поле зрения кланов, а ты... Ева. Ева, нет. Только не говори, что ты собираешься.

– Я ничего не говорю.

– У тебя лицо говорит! У тебя лицо орет! – Она понизила голос до шепота, который слышали два соседних стола. – Ладно. Знаешь что? Был один. Второй курс, парень с алхимии, он на первом году сел с Зеркальным в лаборатории, потому что свободных мест не было. Просто сел, понимаешь, даже не разговаривал.

– И?

– И его перевели в другую группу. Через неделю. По семейным обстоятельствам, официально. – Нора наконец прожевала. – У него нет семьи, Ева. Он детдомовский.

На третий день я перестала взвешивать и просто решила.

Вечерняя сессия в библиотеке начиналась в восемь. Я пришла без десяти и заняла тот самый угловой стол у стены с высоким окном.

Марк появился ровно в восемь. Я знала точно, потому что смотрела на часы.

Он увидел меня сразу: библиотека была почти пуста, а угловой стол просматривался от входа. Остановился. Постоял. Потом прошел и сел напротив, на тот же стул, что и в первый раз.

– Ты снова, – сказал он.

– Я снова.

– Кронова с тобой говорила.

– Говорила.

– И ты здесь.

– И я здесь.

Он раскрыл книгу, но не читал. Смотрел на страницу так, как смотрят на стену, когда думают о другом.

– Зачем? – спросил он наконец. Не грубо. Просто.

Я положила ручку на стол.

– Потому что все, что про тебя говорят, говорят слишком слаженно, – сказала я. – Кодекс, Кронова, Нора, второкурсник, который занял твой стул. Ни одного разночтения. Когда версия у всех одна, это либо правда, либо кто-то очень хорошо ее отрепетировал. Мне надо понять, что из двух.

Он поднял взгляд. Первый раз за разговор по-настоящему, не вскользь.

Глаза у него были темные, почти черные, и в них было то, что я не умела назвать точно. Не страдание, это было бы слишком красиво. Скорее привычка к пустоте, как у человека, который давно живет в комнате без мебели и перестал об этом думать.

– Ты можешь ошибиться, – сказал он.

– Могу. Но пока ты не даешь мне ни одного повода думать плохо.

– Это потому, что ты меня не знаешь.

– Именно поэтому я здесь.

Он опустил взгляд обратно в книгу. Я взяла свой справочник, все тот же, с тремя строчками про дар отражения, и тоже стала читать.

Мы просидели так час.

За окном стемнело. Библиотека начала гасить верхний свет: лампы над незанятыми стеллажами выключались по одной, автоматически, пока не остался освещенным наш угол и еще пара столов у входа. От этого зал стал похож на плот.

– Три клана, – сказал Марк вдруг.

Я не сразу поняла, что это ответ на вопрос, который я задала неделю назад и с тех пор не повторяла.

– Серебряные, Льда и Пламени, – продолжил он. – Они объявили меня изгоем на четвертом году обучения. До этого я был... не изгоем.

– Кем ты был?

– Наследником Зеркальных.

Слово «наследник» он произнес без интонации. Так произносят слова, которые когда-то много значили, а потом стали просто набором звуков, вроде названия улицы, где ты жил в детстве.

– Мой клан был четвертым в иерархии, – сказал он. – Не старший, но значимый. Мы работали с отражениями: пространством, памятью, образами. У нас были свои патенты в Академии, свое крыло, свои места в попечительском совете. Потом мой отец нашел кое-что. Артефакт, которого не должно было существовать. И выбрал неправильную сторону.

– Он тебя не взял с собой? В эту сторону?

Марк посмотрел на меня странно.

– Он умер, – сказал он. – Артефакт его убил. Или кланы убили, у меня нет доказательств. Официальная версия: несчастный случай с нестабильным источником, лаборатория выгорела за минуту, тело опознавали по кольцу.

Он закрыл книгу.

– Кланы решили, что проще уничтожить наследника, чем выяснять, что знал мой отец и знаю ли это я. Изгой это аккуратный способ. Никого не убивают, никаких трупов, никаких разбирательств. Просто делают так, что тебя больше нет.

Я молчала.

Слова были ровные, почти сухие, и от этой ровности внутри у меня сжалось что-то, что не было жалостью. Жалость мягкая. Это было острее и точнее.

– Сколько тебе было? – спросила я.

– Шестнадцать.

– И четыре года ты...

– И четыре года я, – согласился он. – Первый был тяжелый. Потом привыкаешь. Знаешь, что самое смешное? Кормят одинаково. Учат одинаково. Оценки ставят честно, у нас на курсе преподаватель по теории поля из принципа проверяет работы вслепую. Меня не бьют и не выгоняют. Меня просто нет.

– Что знал твой отец?

– Не знаю. – Впервые за вечер в его голосе появилось что-то похожее на усталость. – Я искал четыре года. В его записях нет ничего прямого. Только намеки, которые я не умею читать.

– Я умею читать намеки, – сказала я.

Он поднял бровь.

– В справочнике мой дар описан как «связан с фиксацией скрытого», – объяснила я. – Что бы это ни значило. Три строчки, зато с формулировкой.

Марк смотрел на меня так долго, что я почти пожалела о сказанном.

– Ты не понимаешь, что говоришь, – произнес он наконец.

– Объясни.

– Если ты начнешь копаться в этом вместе со мной, кланы заметят. Они следят. Всегда следят. Кронова это лицо, которое тебе показывают на первом курсе, потому что она красивая и говорит вежливо. За ней есть другие. – Он встал. – Ты новенькая. Ты только приехала. Тебя пока можно не трогать, потому что ты незначительна. Но если ты будешь со мной, ты станешь значимой.

– Это угроза?

– Это предупреждение. – Он взял книгу. – Разница в том, кто говорит.

Он ушел.

Я сидела в почти темной библиотеке и злилась. На него, на Кронову, на кодекс, на человека в сером пальто, который сказал «реестр не ошибается» и уехал. Злость была бесполезная, и, чтобы куда-то ее деть, я открыла справочник на той странице, которую читала уже раз двадцать.

«Дар отражения. Редкий случай, механизм не изучен, носители единичны».

И увидела то, чего раньше не замечала.

Внизу страницы, мелким шрифтом, почти сливаясь с полем, шла строчка: «см. также: Зеркальный дар, взаимодействие парное».

Я перелистала.

Нужная страница была на месте, но выглядела странно: бумага чуть светлее соседних, и по краю шел ровный след, как от лезвия. Кто-то вырезал разворот, а потом вклеил обратно другой, покороче.

На вклеенном осталась схема.

Два круга, соединенные линией. Подписи: «Зеркальный» и «Отражение». И четыре строчки под ней:

«Дары-близнецы. Активируются в присутствии друг друга. Исторически носители всегда работали в паре. Последний известный случай более ста лет назад; оба носителя погибли в один день, причина не указана».

Я закрыла книгу. Положила ладони на стол и посидела так, глядя в темноту между стеллажами.

Реестр не ошибается. Вот что сказал человек в сером пальто на пороге нашей квартиры, и я тогда решила, что он просто важничает.

Меня не зачислили в Академию случайно.

Меня зачислили, потому что здесь был он.

Вопрос оставался один: кто подал заявку и зачем.

Я выходила из библиотеки в половине одиннадцатого, когда в коридоре за углом услышала голос.

Лея Кронова стояла у окна и говорила по телефону. Тихо, быстро, с той особой резкостью, которая появляется у вежливых людей, когда они разговаривают со своими.

Я остановилась за углом, у стенда с расписанием, и стояла не дыша.

– ...она уже с ним разговаривает, – сказала Лея. – Да. Сама. Второй раз за неделю... Нет, не пугалась, в том-то и дело. Значит, дар активируется. Нам нужно действовать до того, как...

Дальше я не услышала. Хлопнула дверь на лестнице, кто-то прошел, и Лея сразу заговорила о расписании зачетов.

Я дошла до своей комнаты, не помня коридоров.

Марк думал, что я в безопасности, пока незначительна. Но я перестала быть незначительной не в тот момент, когда села за его стол. Я перестала быть незначительной в тот день, когда шагнула через арку на Громовой улице, потому что кто-то заранее знал, кого сюда везет.

Просто до сегодняшнего вечера об этом знали только Кронова и те, кто за ней.

Теперь знала и я.

У двери своей комнаты я достала телефон.

Номер Марка был в общей рассылке курса, где он числился без фамилии, просто «М. З., третий». Я набрала сообщение, стерла, набрала снова и в итоге отправила самое короткое из всех, что придумала за пять минут:

«Завтра, десять утра, внутренний двор у фонтана. Есть кое-что, что тебе надо прочитать».

Без имени. Без объяснений.

Я не знала, дойдет ли. Не знала, прочитает ли. Не знала, что означает у Кроновой «действовать до того, как», и от этого незнания у меня чесались ладони.

Я закрыла дверь. Мила спала, отвернувшись к стене.

За окном была тихая бесснежная ночь, во дворе горел один фонарь, и никакой темной фигуры у дальней стены не стояло. Я все равно не отходила от окна минут десять, просто смотрела вниз, на пустой фонтан, у которого завтра в десять утра должна была решиться хоть какая-то часть этой истории.

Телефон завибрировал.

Одно слово: «Приду».

Я легла и закрыла глаза, и почти сразу почувствовала, не увидела, а именно почувствовала, что тонкая темная кайма, которую Марк назвал щитом, стала тоньше.

Как будто за ней просыпалось что-то, что очень долго спало и еще не решило, радо ли, что проснулось.