Глава 1. Ошибка в реестре

Письмо пришло в пятницу.

Плотный конверт цвета старой кости, с печатью из черного воска, лежал в нашем облезлом почтовом ящике между рекламой пиццерии и квитанцией за воду. Я держала его двумя пальцами, как держат чужое, и смотрела на свое имя. Чернила отливали синим и зеленым одновременно, как перо дрозда.

Ева Нечаева. Академия Высшего Света. Зачисление.

– Мам, – позвала я, поднявшись на четвертый этаж и открыв дверь.

Из кухни ответил холодильник.

Мамы не было. По пятницам ее не бывало никогда: она работала в регистратуре до семи, потом шла с коллегами в бар на углу, а потом иногда не приходила совсем, и я знала, что в такие ночи она на Лесной улице, в квартире, о существовании которой мы обе делали вид, что не знаем. В прихожей висела ее синяя куртка. Значит, заходила и переоделась.

Я открыла конверт сама.

Внутри был лист хорошей плотной бумаги и текст, официальный до скуки. «Настоящим подтверждаем принятие Евы Нечаевой, носительницы дара отражения, на первый курс с зачетом уровня...» Дальше шли условия, дата заезда, список вещей: три комплекта одежды, обувь для практикумов, никаких зеркал, привезенных из дома.

Никаких зеркал, привезенных из дома. Я перечитала эту строчку три раза и в тот вечер решила, что это опечатка.

Дар отражения. Ни я, ни мама никогда не слышали такого словосочетания. Мы жили обычно: школа, секция по плаванию, которую я бросила в мае, сломанный бойлер, который не чинили с марта, потому что мастер брал четыре тысячи, а четырех тысяч не было.

Я села на пол в прихожей, прямо в куртке, и загуглила Академию Высшего Света.

Поиск выдал одну страницу. Серый герб: раскрытая ладонь над пламенем. Три строчки текста: «закрытое учебное заведение, прием по приглашению». Ни адреса, ни отзывов, ни телефона. Ни одной фотографии. Даже у нашей поликлиники, где очередь занимают в шесть утра, есть двенадцать фотографий и сорок отзывов.

Мама пришла в час ночи и на конверт посмотрела так, как смотрят на счет за коммуналку.

– Это что?

– Шутка, наверное, – сказала я. – От Ленки.

Мама подержала конверт в руках дольше, чем нужно, чтобы прочитать четыре строчки, и вернула мне.

– Ложись, – сказала она. – Поздно.

Она не спросила, откуда у Ленки Саковой бумага с восковой печатью. Тогда я решила, что она просто устала.

Прошла неделя. Потом еще одна.

Я почти убедила себя, что это розыгрыш, и даже рассказала Ленке, которая обрадовалась и сказала, что жалко, не она придумала. Мы сидели у нее на подоконнике, ели дешевые чипсы и разбирали по косточкам мальчика из параллели, и это был последний нормальный вечер моей прежней жизни, только я об этом не знала.

В четверг в дверь позвонили.

На площадке стоял человек в сером пальто. Он стоял ровно, как столб, руки по швам, и пальто на нем было застегнуто на все пуговицы, хотя в подъезде было душно.

– Ева Нечаева, – сказал он. Не спросил. Сказал.

– Допустим.

– Академия ждет.

– Я не подавала никаких заявлений, – сказала я и взялась за дверь, чтобы закрыть.

– Реестр не ошибается, – ответил он, и в этой фразе не было ни угрозы, ни убеждения. Так говорят «дважды два». Он протянул мне второй конверт. – Прочтите. У вас двенадцать часов.

– А если я не поеду?

Человек в сером посмотрел на меня, и мне показалось, что он в самом деле обдумывает ответ, а не отмахивается.

– Тогда вас найдут другие, – сказал он. – И они не будут стучать в дверь.

Он ушел. Лестница скрипнула один раз, на пролете между третьим и вторым, и стало тихо.

Этой ночью я не спала.

Во втором конверте лежали карта, расписание и брошюра в мягкой обложке: «Кодекс поведения студента». Я читала ее с двенадцати до четырех утра, сидя на кухне, и с каждой страницей мир, в котором я прожила восемнадцать лет, оседал, как мокрый сахар.

Академия принимает студентов с подтвержденными магическими способностями. Взаимодействие с немагическими лицами ограничено. Кланы перечислены в приложении, старших три. Обращение к преподавателю по должности. Отражающие поверхности в помещениях Академии размещаются согласно параграфу о безопасности, любые перемещения зеркал запрещены.

На седьмой странице был раздел «Изгои и лица под запретом».

Там стояло одно имя.

Марк Зеркальный, третий курс, статус нулевой. Под фотографией шесть слов: «не устанавливать контакт, не садиться рядом».

Снимок был плохой, любительский, сделанный без разрешения: парень смотрел чуть в сторону от объектива. Резкие скулы. Темные волосы, падающие на лоб. И взгляд человека, который давно перестал ждать чего-то хорошего и как-то с этим устроился.

Я долго смотрела на эту страницу. Дольше, чем на страницу с расписанием, где мне предстояло жить ближайшие годы.

Потом перевернула.

Мама встала в шесть и обнаружила меня на кухне с рюкзаком.

– Значит, едешь, – сказала она.

– Мам, ты вообще понимаешь, что происходит?

– Я понимаю, что тебе восемнадцать, – сказала она, наливая себе воду из-под крана, и рука у нее дрожала. – Деньги в банке из-под кофе. Возьми все.

– Мам.

– Все, Ева. Мне тут хватит.

Она не обняла меня на прощание и не вышла на площадку. Стояла в дверях, придерживая косяк, и смотрела, как я спускаюсь, и когда я обернулась на первом пролете, дверь еще была открыта.

Академия Высшего Света находилась на Громовой улице, в получасе от вокзала, и снаружи выглядела как обычный советский НИИ: пять этажей, облупившаяся штукатурка, вывеска, с которой сняли буквы, и осталась только тень от них.

Я прошла через арку и остановилась.

Двор был вдвое больше, чем позволял периметр. Я обернулась и увидела в проеме арки ту же улицу, ту же маршрутку, ту же старушку с тележкой, а здесь, в четырех шагах от нее, стояли деревья, которых с улицы не было видно, и трава росла слишком зеленая для начала октября. Пахло остро и чисто, чем-то средним между озоном и хвоей, но ни тем, ни другим.

Посреди двора работал фонтан.

– Нечаева, – сказали сбоку.

Куратор первого курса оказалась женщиной лет сорока пяти, в очках с тяжелой оправой, с планшетом и с лицом человека, которому только что подложили в стопку папку без описи.

– Дар отражения, нестандартный случай, – прочитала она с планшета. – Уровень третьего курса при зачислении на первый. Любопытно.

– Я не понимаю, что это значит.

– Никто не понимает поначалу. – Она уже шла, не оглядываясь, и мне пришлось догонять с рюкзаком. – Главное, что нужно знать: здесь есть правила. Их соблюдают все. Без исключений. Ясно?

– Ясно, – сказала я.

Мне не было ясно ничего, кроме одного: меня втянули туда, куда я не подавала заявления.

Комната была на четвертом этаже: две кровати, два стола, окно во внутренний двор. Соседку звали Мила, она была из семьи травников с юга и в первый же вечер сообщила, что храпит, что извиняется заранее и что зеркало над раковиной трогать нельзя, оно казенное.

Первая неделя оглушила меня.

Я не умела ничего из того, что все вокруг умели с детства. На вводном практикуме нам велели «почувствовать поле», и вся группа послушно закрыла глаза, а я стояла и чувствовала сквозняк от окна и запах мела. На рунологии я не отличала знак от знака. На базовой практике преподаватель попросил зажечь фитиль, и семнадцать человек зажгли, а восемнадцатая, то есть я, сломала спичку.

Первые дни на меня смотрели с любопытством. Потом любопытство стало снисхождением, а снисхождение оказалось хуже.

На третий день в столовой ко мне повернулась девушка с идеальной осанкой и гладкими светлыми волосами, сидевшая через два места. Ее звали Лея Кронова, она была со старшего курса и говорила так, будто делала одолжение самим фактом обращения.

– Нечаева, – сказала она громко, на весь стол. – А ты точно здесь по реестру? Или пропуск поддельный?

Стол засмеялся. Не зло. Легко, как смеются шутке, которую ждали.

Я доела кашу и ушла, и это был первый раз, когда я пожалела, что не научилась отвечать.

Он появился на восьмой день.

Библиотека Академии была огромным залом с потолком, который уходил куда-то в туман, и со стеллажами, которые перемещались сами, с тихим деревянным скрипом. К этому привыкали за неделю, а я не привыкла до сих пор: пока ищешь книгу, полка может уехать от тебя на два шага влево, и надо идти следом.

Я искала «дар отражения» и нашла три строчки в толстом справочнике: «редкий случай, механизм не изучен, носители единичны». Ни одной ссылки. Ни одного примера. Как будто про меня было написано мелом на доске, и доску вытерли.

Я села за угловой стол у стены с высоким окном, потому что там никого не было, и уставилась в страницу.

– Здесь занято.

Голос был ровный, почти безразличный. Я подняла голову.

Напротив стоял парень с темными волосами и с тем самым взглядом, который я уже видела на плохой фотографии в кодексе. Он смотрел на стул рядом со мной так, будто именно на этот стул у него было какое-то отдельное право.

– Здесь никого нет, – сказала я.

– Я сижу здесь каждый вечер. – Пауза. – Сядь в другое место.

– Ты уже стоишь тут, – заметила я. – Значит, другое место занято тобой. Свободных стульев в зале сорок. Я не вижу проблемы.

Он посмотрел на меня странно. Так смотрят, когда слышат фразу на языке, который знали в детстве и с тех пор не слышали ни разу.

– Ты новенькая, – сказал он наконец.

– Ева. – Я протянула руку.

Он на нее не посмотрел.

– Я знаю, кто ты. И ты знаешь, кто я. – Он кивнул на мою сумку, из которой торчал угол кодекса. – Читала правила.

– Читала.

– Тогда зачем разговариваешь?

Я подумала секунду. За стеклянными стенами библиотеки коридор был пуст: поздний вечер, все разошлись. Никто нас не видел.

– Потому что не понимаю правил, которые никто не объяснил, – сказала я. – Как тебя зовут?

Пауза была долгая. Стеллаж за его спиной проехал полметра и остановился.

– Марк, – сказал он.

И сел. Не рядом, а напротив, за тем же столом, на максимальном расстоянии, какое позволяла столешница. Открыл свою книгу и больше на меня не смотрел.

Я просидела там еще час. Он тоже. Мы не сказали друг другу ни слова, и я честно пыталась читать про механизм, который не изучен, и не прочитала ни строчки.

Когда я уходила, мне казалось, что что-то сдвинулось. Как сдвигается плита, которая пролежала на месте так долго, что кажется частью стены, а потом вдруг подается под рукой.

Назавтра я пришла в библиотеку в то же время.

Его стул был занят.