Глава 4. Жасмин и пепел

Слова упали в тишину и утонули. Алексей смотрел на Лену так, будто видел её впервые — пересчитывал черты лица, искал в них что-то, что должен был заметить раньше. Высокие скулы. Тёмные глаза с той особенной глубиной, которая не открывается сразу. Лёгкий запах жасмина, который она всегда приносила с собой и который он никогда не связывал ни с чем, кроме её самой.

До этого момента.

— Маша носила жасмин, — произнёс он медленно. — Духи. Всегда одни и те же.

— Я знаю. — Лена не отвела взгляда. — Это были мои духи. Она однажды взяла флакон у меня, и потом говорила, что это теперь её. — Короткая улыбка, которая не доходила до глаз. — Я не возражала.

Алексей встал. Прошёлся по комнате — от окна к двери, обратно. Коробка с письмами осталась открытой на столике, конверт с надписью «Потом» лежал рядом. В голове что-то перестраивалось, как декорации в театре между актами, только без предупреждения и без паузы.

— Почему ты мне не сказала?

— Ты бы спросил об этом раньше? — В её голосе не было упрёка. Только усталость. — В первые месяцы ты практически не замечал, кто я вообще такая. Ты видел сквозь меня.

Это было правдой, и он знал это. Лена появилась в его жизни через общего знакомого — тихо, без истории, без претензий. Просто приносила еду, иногда сидела рядом, иногда говорила о чём-то незначительном. Он принимал её присутствие, как принимают погоду — не выбирая.

— Расскажи мне о ней, — сказал он, остановившись посреди комнаты.

Лена помолчала. Потом поднялась, подошла к окну и встала там, где только что стоял он. Огни города за стеклом складывались в узор, который каждую ночь был разным, но казался одним и тем же.

— Мы познакомились лет восемь назад. На курсах итальянского, которые ни одна из нас не закончила. Маша сказала, что языки у неё не идут, но потом всё равно выучила половину — просто сама, по фильмам. — Пауза. — Она была такой. Делала вид, что сдаётся, а потом тихонько шла своим путём.

— Да, — сказал Алексей. — Именно так.

— Она говорила о тебе много. Что ты — человек, который умеет слушать, но разучился говорить. — Лена обернулась. — Это её слова, не мои.

Он усмехнулся — горько, вполголоса.

— Она была права.

— Обычно была.

Они помолчали. Это молчание было другим — не тем тягучим, которое он носил в себе месяцами, а живым, чуть напряжённым, как пауза перед важным вопросом.

— Она тебя просила? — спросил он наконец. — Быть здесь. Рядом со мной.

Лена долго не отвечала. Смотрела на огни за окном. Потом — тихо, почти неслышно:

— Да.

Что-то острое прошло сквозь него сверху вниз — не боль, скорее её предчувствие.

— И ты согласилась.

— Я согласилась.

— Из жалости?

Лена повернулась к нему резко — впервые за весь вечер что-то живое и злое мелькнуло в её лице.

— Не смей. — Голос был тихим, но в нём звенело стекло. — Я пришла, потому что мне было плохо тоже. Потому что она умерла, Алёша. Она умерла и у меня тоже. Я потеряла её точно так же, как ты. Просто у меня не было коробки с письмами.

Алексей смотрел на неё — на эту женщину, которую считал прозрачной, незаметной, удобной. Которая оказалась — совсем другой историей.

— Прости, — сказал он.

— Не надо. — Она снова отвернулась к окну. — Просто прочитай письма. Она хотела, чтобы ты прочитал.

Он подошёл к столику, взял конверт с надписью «Потом». Поддел край. И замер, потому что внутри было ещё одно слово — отдельным листком, просто брошенным сверху, без объяснений:

«Не один».