Глава 3. Алый сундук
Восемьдесят два дня Игорь прожил четыре из них так, как проживают первую неделю после плохого диагноза: сначала не верил, потом злился, потом сел работать.
Работать он умел только одним способом. Если срок конечный, надо понять, кто его назначает, и найти того, кто может его изменить. В его прежней жизни это назывался поиск владельца процесса, и обычно оказывалось, что владельца нет ни у кого, а срок стоит потому, что его когда-то поставили и никто с тех пор не спрашивал.
Ведомость довольствия висела на гвозде в кладовой. Кто-то ее заполнял. Строку с его именем открыли в первый же день, а он в этот день еще учился вставать с трона и точно никого не видел.
Игорь начал с накладных.
Накладные обнаружились там, где он их и искал, в ящике под ведомостью: тонкие серые листки, по одному на каждую подачу. «Довольствие стража, порция одна. Принято». Внизу закорючка вместо подписи, одна и та же на всех. Даты шли подряд, без пропусков, включая те девять вечеров, когда Игорь выносил поднос в коридор и не притрагивался к каше.
Он перебрал сорок листков и на сорок первом нашел то, что искал. В левом верхнем углу, мелко, почти под сгибом, стояло: «отпущено с третьего».
С третьего зала.
Игорь сидел на мешке с орехами и очень долго смотрел на эту строчку.
Записка была ясной, короткой и никак не объясненной: держись подальше от алого сундука в третьем зале. Он выполнял ее сорок дней подряд, вернее, тринадцать, и выполнял бы дальше, если бы не выяснилось, что все накладные на его собственный срок жизни выписываются оттуда.
Он не пошел в третий зал в тот же вечер. Он пошел туда через два дня, и эти два дня потратил на то, что умел лучше всего: на подготовку бумаг.
Сначала описал сундук снаружи, не входя в зал, из дверного проема, при свете двух светильников. Алый лак, окованные углы, три петли, замка нет, вместо замка простая накидная скоба. Ни цепей, ни рун по краю, ни следов ловушки. Ничего, из-за чего опытный человек стал бы писать «держись подальше».
Потом полез в картотеку. Раздел «Имущество», свиток с реестром залов, составленный, судя по дате, лет двести назад. Третий зал нижнего яруса, единица хранения одна: «Архив стража. Вскрытию не подлежит».
Игорь перечитал строчку трижды.
«Вскрытию не подлежит» это не «опасно». Это не «убьет». Это формулировка, которую пишут не для того, кто может пострадать, а для того, кто может узнать.
И тогда он подумал про записку еще раз, спокойно, как читают чужой отчет.
Человек, который ее писал, был на девяностом дне. Он писал уже плохо, обрывками, и в этих обрывках лежали три вещи: беги, не ешь, не ходи к сундуку. Первые две оказались правдой, но правдой перевернутой. Бежать было некуда, а еда не была отравой. Скорее всего, и третий пункт означал не то, что казалось. Скорее всего, он означал: я туда полез, и мне стало хуже.
Хуже, а не конец. Иначе записку было бы некому писать.
Игорь взял чистую тетрадь, перо, свечу и пошел в третий зал.
Крышку он поднял двумя левыми руками, стоя сбоку, готовый отпрыгнуть. Ничего не произошло.
Внутри не было золота.
Внутри были тетради.
Их лежало шестьдесят одна, сложенных стопками по годам, в тех же кожаных обложках, что и чистые в библиотеке. Игорь вынул верхнюю, сел прямо на пол и открыл.
Почерк на первой странице был твердый и мелкий. «Реестр залов». Ниже девятнадцать строк.
Он читал минут пять, не дыша.
Все то же самое. Пять уровней, тридцать один зал, семь запечатанных. Даже нумерация совпадала. Дальше шли ловушки, дальше хозяйство, дальше кто-то, кого звали Аргаст Пепельный, подробно расписывал, как он перенастроил пустые доспехи в казарме, потому что заметил заклинательную нить, привязанную к трону.
Игорь долистал тетрадь до конца.
Почерк держался страниц двадцать. Потом буквы стали крупнее, строки поползли вверх, между словами появились пропуски, будто пишущий забывал середину фразы, пока ее выводил. На тридцатой странице кто-то дважды написал одно и то же слово подряд и не заметил. На тридцать пятой начались каракули, и последняя запись состояла из четырех знаков, ни один из которых не был буквой.
Он взял вторую тетрадь. Потом третью.
Вторую вел кто-то по имени Сарна Безротая, и она первым делом составила опись слуг. Игорь читал ее записи с завистью профессионала: за четыре дня она пересчитала всех, кто ходит по коридорам, разбила их на три разряда и вывела расписание обходов. До ведомости довольствия она добралась на двадцать шестой день, на семь дней позже Игоря, и написала ровно ту же фразу, которую он сам записал в кладовой: «между датами всегда девяносто».
Третью вел кто-то, кто вообще не назвал себя. Он потратил первые две недели на то, чтобы вскрыть запечатанные залы, потерял на этом левую руку и с тех пор писал крупно и коряво, но зато нарисовал план всех пяти уровней, куда лучший, чем тот, что висел в библиотеке.
Шестьдесят одна попытка. Шестьдесят один человек или не человек, который открывал глаза на этом троне, соображал быстрее, чем полагалось, находил библиотеку, заводил тетрадь и начинал наводить порядок. Кто-то догадывался про доспехи. Кто-то, судя по записям, вычислил мелкий шрифт в правилах трофея за сорок лет до Игоря и увел живым целый отряд. Двое отдельно, в разные века, доходили до приемной плиты и составляли акты, и Валдис, надо думать, подписывал их с той же профессиональной досадой.
И все шестьдесят одна тетрадь кончались каракулями.
Игорь сидел на каменном полу третьего зала, вокруг громоздились стопки, свеча оплывала, и он вдруг понял, что вся его тетрадь «Реестр залов» это не его находка. Это то, что делает любой, кто попадает сюда с головой на плечах. Подземелье собирало таких шестьдесят один раз и шестьдесят один раз доводило до девяностого дня.
Он поднялся, чтобы взять тетради с собой наверх, и тут увидел последнее, что лежало в сундуке.
На дне, под всеми стопками, была не тетрадь, а лист, прибитый к дереву четырьмя гвоздиками. Список имен в столбик, шестьдесят одна строка, и рядом с каждым именем два числа. Игорь наклонился ниже.
Внизу шла шестьдесят вторая строка, и она была свежая.
«Кхорнак Пожиратель Королевств. Довольствие открыто. Остаток: 41».
Игорь перечитал.
Он считал утром. Утром было восемьдесят два, он записал это в тетрадь своей рукой.
Пока он смотрел, ничего не менялось. Число стояло ровное, четкое, и было в нем что-то настолько будничное, что это оказалось хуже любой угрозы.
Он посмотрел на поднятую крышку. Потом на список. Потом снова на крышку.
Потом медленно, не выпуская из рук тетради, опустил ее и защелкнул скобу.
Присел, откинул крышку на палец, заглянул.
Сорок один.
Закрыл. Подождал, досчитав про себя до шестидесяти. Открыл.
Сорок один.
Значит, не течет дальше. Значит, платят один раз, при вскрытии, и плата фиксированная: половина остатка. Ознакомился с архивом, распишись, срок пополам.
Игорь сел рядом с сундуком, привалившись к нему спиной, и минут десять просто дышал.
Первое, что пришло в голову, было простым и понятным: он идиот, он сам себе вдвое сократил жизнь из любопытства, и записка предупреждала ровно об этом. Аргаст Пепельный, или кто там писал, полез, заплатил половину и потом не сумел объяснить словами, потому что объяснять уже было нечем.
Второе пришло минут через пять и было интереснее.
Он двенадцать лет подписывал бумаги, в которых что-то стоило чего-то. Он знал, как выглядит плохая сделка, и знал, как выглядит дорогая, но правильная. Разница между ними в одном: получил ли ты за деньги то, чего не мог получить иначе.
За сорок один день он получил шестьдесят один чужой опыт.
Шестьдесят одну попытку, каждую с подробностями, каждую доведенную до конца, каждую с ответом на вопрос, где именно эта попытка сломалась. Ни один из шестидесяти одного не имел такого доступа. Все они начинали с нуля, с чистой тетради и таблички у подножия трона. Все шестьдесят один считали, что они первые.
Он был шестьдесят вторым, и он единственный сидел на архиве предшественников.
Дорого. Но не зря.
Он проверил себя еще раз, потому что не доверял выводам, сделанным на полу в холодном зале после бессонной ночи. Взял тетрадь, расчертил лист пополам и выписал в левый столбец то, что потерял, а в правый то, что получил.
Слева стояло одно: сорок один день.
Справа он писал минут двадцать. Шестьдесят один готовый план подземелья, из них четыре подробных. Двенадцать разных способов обойти ловушку в переходе на четвертый уровень, из которых три помечены как неработающие, а это тоже сведения. Список всего, что предшественники успели попробовать со слугами, с доспехами, с приемной плитой. И главное, чего не было ни у одного из них: описание того, как именно кончается срок, увиденное с шестидесяти одной стороны сразу.
Потому что все они писали до последнего дня. Каракули в конце каждой тетради были не пустотой. Они были показаниями.
Игорь пролистал последние страницы подряд, шести тетрадей одну за другой, и обнаружил вещь, которую нельзя было заметить, читая одну. Порядок распада был везде одинаковый. Сначала уходили имена собственные. Потом числа. Потом связки между словами. Дольше всего держались глаголы действия, самые простые: взял, положил, закрыл.
Это была не болезнь. Болезни так аккуратно не работают. Так работает опись, из которой строку за строкой вычеркивают лишнее.
Игорь достал из-за пояса чистую тетрадь, ту самую, которую взял с собой, положил на колено и открыл первую страницу.
Он не стал писать «Реестр залов». Это уже было написано шестьдесят один раз.
Он написал вопрос: «Кто подписывает ведомость».
И начал разбирать стопки по-настоящему, с конца, от самых старых, потому что в его прежней работе самое интересное всегда лежало в самых первых версиях документа, до того, как формулировки успевали отшлифовать.
Самая нижняя тетрадь оказалась не кожаной, а из чего-то вроде бересты, и рассыпалась в руках по краям. Игорь разбирал ее до утра, по слову, подсвечивая огарком.
Почерк был неровный, буквы старые, половина слов незнакомая.
Но он держался ровным до самого конца.
Ни одной расползшейся строки. Ни одного удвоенного слова. Последняя запись была такой же четкой, как первая, и кончалась не каракулями, а фразой, законченной точкой.
Игорь дочитал, посидел неподвижно и перевернул последний лист.
Внизу стояла подпись. Не имя. Должность.
«Поверенный Совета».
И закорючка. Та самая, что стояла на всех сорока накладных, которые он перебирал в кладовой два дня назад.