Глава 3. Причал Меридиан-Семь
Красный Порог оказался совсем не таким, каким его рисовали в барах станции Феррум. Дарья ждала чего-то злого и яркого, а увидела огромное мутное пятно, разлитое на полнеба, цвета остывающего в кузнице металла: не багровое, а скорее ржавое, с медленными темными разводами внутри, которые перетекали сами в себя, если смотреть на них дольше минуты. Смотреть дольше минуты не хотелось. Просто в какой-то момент ты понимал, что уже смотришь третью, и не помнишь двух предыдущих.
— Красиво, — сказал Тимофей без всякого выражения.
— Не смотри туда долго, — Лиза, не глядя, протянула руку и повернула его кресло на четверть оборота от иллюминатора. — Тут за тридцать лет пропало одиннадцать судов, и восемь из них шли исправными. Люди просто переставали отвечать.
— Гектор, что с приборами? — спросила Дарья.
— Пассивные системы работают штатно. Активный сканер дает погрешность до девятнадцати процентов, капитан, и я не рекомендую доверять ему на дистанции ближе тысячи километров, — доложил компьютер. — Платформа «Меридиан-Семь» в зоне видимости. Вращение около продольной оси, период четыре минуты одиннадцать секунд. Энергетический фон присутствует.
— Что значит присутствует? Она же тридцать лет как мертвая.
— Значит, что мертвая она не полностью, — сказал Гектор, и Дарье показалось, что даже его синтезированному голосу эта формулировка далась не сразу. — Источник слабый, порядка одного процента от проектной мощности. Локализация: нижние уровни, ближе к оси.
— Уровень минус четыре, — тихо сказала Лиза.
Никто не ответил. Платформа выплыла из ржавой мглы медленно, боком, огромная и нелепая, похожая на выброшенную на берег рыбину: два кольца, соединенные центральной осью, и все это едва заметно поворачивалось, поблескивая тем тусклым светом, который отражают только очень старые вещи. На внешнем кольце зияла дыра в три яруса высотой, аккуратная, без рваных краев, будто кусок обшивки не оторвало, а вынули. У причального узла кольца А стоял корабль.
Он был черный, без опознавательных полос, без ходовых огней, с хищно скошенной кормой военного образца, которую потом кто-то основательно переделывал под другие задачи. Он висел у платформы вплотную, поджав захваты, и от одного его вида в рубке «Сирокко» стало тише.
— Ну вот и познакомились, — сказал Марк.
— Гектор, транспондер?
— Молчит, капитан. Как и раньше.
Дарья быстро прикинула варианты и не нашла ни одного хорошего, чему, впрочем, давно не удивлялась. Уйти они не могли: топлива хватало на дорогу до Вертекса и ни на километр больше, а без груза дорога до Вертекса теряла всякий смысл. Ждать снаружи означало ждать, пока чужие вынесут контейнер и улетят. Оставалось делать свою работу рядом с человеком, который эту работу собирался сделать вместо них.
— Заходим с обратной стороны, — сказала она. — Кольцо Б, дальний причал. Гектор, дай мне ручное управление и молчи про амортизаторы.
— Я не сказал ни слова, капитан.
— Ты собирался.
— Собирался, — согласился Гектор.
Стыковка вышла отвратительная, и Дарья это признала первой, еще до того, как Тимофей открыл рот. Кольцо вращалось, штатная система захвата на дальнем причале не отвечала, и подводить пришлось вручную, подрабатывая маневровыми на глазок, догоняя чужой оборот и стараясь не думать о том, сколько тонн у нее за спиной. Колено к концу заходило огнем, а рубашка под комбинезоном промокла насквозь. Когда магнитные лапы наконец взяли причальную пластину и корпус отозвался долгим гулом, стало слышно, как у всех разом выходит воздух из груди.
— Минус два балла, — сказала Дарья.
— Ты села на вращающийся причал с мертвым захватом, — сказал Тимофей. — Я бы поставил тебе десять и вписал в судовой журнал.
— В судовом журнале и так уже много такого, что лучше бы там не было.
Собирались быстро и молча, как собираются люди, много раз это делавшие. Скафандры старые, но проверенные: Марк перебирал их накануне и по каждому доложил отдельно, будто отчитывался перед комиссией. Фонари, тросы, аварийные баллоны, резак, две ремонтных заплаты, аптечка. Марк повесил карабин так, чтобы ствол не цеплял углы, и Дарья отметила, что предохранитель он не снял, и была ему за это благодарна: там, где Марк снимал предохранитель заранее, обычно уже все было решено.
— Ты остаешься, — сказала Дарья Тимофею.
— Я так и понял по твоему лицу еще в рубке.
— Если через два часа мы не выйдем на связь, ты уходишь. Не ждешь, не геройствуешь, уходишь и сообщаешь Гришину, что контракт закрыт.
— Ага, — сказал Тимофей и стал очень внимательно смотреть на переборку.
— Тимофей.
— Я слышал. Ты же понимаешь, что я никуда не уйду, и я понимаю, что ты понимаешь. Давай не будем портить хороший вечер обсуждением того, чего не будет.
Дарья хотела сказать что-нибудь твердое и капитанское, а вместо этого коротко сжала его плечо через ткань комбинезона и пошла к шлюзу, потому что твердое и капитанское все равно не получилось бы, а горло уже сдавило.
Внутри платформы было холодно так, что холод чувствовался даже через скафандр, не как температура, а как ощущение мертвого места. Гравитация от вращения держалась слабая, примерно четверть нормальной, и от каждого шага тело чуть подбрасывало, будто идешь по дну неглубокой воды. Луч фонаря выхватывал стены, покрытые бледной изморозью, и стрелки указателей, выцветшие до розового.
Их поразила не разруха. Разрухи как раз почти не было. Поразило то, что все стояло на местах. Кружка, примерзшая к столу в кают-компании, и внутри у нее темный сухой ободок. Форменная куртка на спинке кресла. Детский рисунок, приклеенный к переборке возле поста связи: желтый круг, серые полосы и подпись печатными буквами, которую Дарья не стала читать до конца. Эвакуацию тридцать лет назад называли плановой. Плановые эвакуации так не выглядят.
— Они уходили в спешке, — сказала Лиза по внутреннему каналу. — И им сказали, что вернутся.
— Или не сказали ничего, — отозвался Марк. — Капитан, стой.
Он присел на одно колено у поворота к грузовому лифту и посветил вниз. На полу, в ровном слое изморози, отпечатались следы. Много следов, четких, свежих, с рифленым протектором тяжелых десантных ботинок, и все они вели в одну сторону, к осевой шахте. Дарья наклонилась ниже и увидела то, что заметил Марк: по краям вмятин иней уже начал нарастать заново, тонкой белой каймой.
— Сколько? — спросила она.
— Полчаса, может, сорок минут. Двое. Может, трое, один идет след в след, аккуратный.
— Хорошо. Свет держим низко, говорим только по делу. Гектор, ты нас слышишь?
— Слышу, капитан, с потерями, — голос компьютера пришел сквозь треск, будто издалека. — Помехи растут по мере углубления. Ниже уровня минус два я, вероятно, перестану быть полезным.
— Ты и наверху не всегда полезен.
— Это неправда, но я оценил попытку, капитан.
Осевую шахту они прошли по скобам, отталкиваясь и придерживая друг друга, и на минус третьем уровне гравитация почти исчезла, а изморозь на стенах сменилась настоящим льдом. Здесь когда-то текла вода, много воды, и замерзла она давно, натеками, в которых свет фонаря дробился и уходил вглубь. Лиза шла первой и вдруг остановилась так резко, что Дарья ткнулась ей в ранец.
Дверь в переходный тамбур была вскрыта. Не открыта кодом, не отжата аварийным рычагом, а вскрыта: по контуру замка шла оплавленная борозда, оставленная промышленным резаком, и края ее еще держали тепло, потому что вокруг на льду темнело подтаявшее пятно с ладонь величиной.
— Красиво работают, — сказал Марк без восхищения. — Быстро и грубо. У них нет времени.
— У них нет кода, — медленно сказала Дарья, и от этой мысли ей стало почти хорошо. — Гришин дал нам код доступа, а им резать двери. Значит, они знают, что здесь что-то есть, но не знают, где именно. Мы знаем.
— И это значит, что нам надо успеть первыми, — сказала Лиза.
— Это значит, что нам надо успеть первыми и тихо.
Медицинский блок на уровне минус четыре начинался с широкого коридора, где вдоль стен стояли пустые каталки, примерзшие колесами к полу. Секция Д оказалась в самом конце, за двойной дверью с облупившейся синей маркировкой, и Дарья почувствовала, как у нее гулко бьется сердце, пока Лиза набирает на панели тридцатиоднолетний код старшего врача, цифру за цифрой, и ничего не происходит, а потом происходит: панель мигает зеленым, и дверь уходит в стену с шипением, выпуская наружу облако белого пара.
Помещение семь было маленьким, размером с корабельную каюту, и почти пустым. Ни стеллажей, ни оборудования, ни ящиков. Посередине, на низком основании, привинченном к полу, стоял он: серый герметичный кожух в рост человека, с матовым стеклом на верхней трети и толстым жгутом кабелей, уходящим в собственный энергоблок у стены. Кожух гудел. Ровно, тихо, на одной ноте, как гудят вещи, которые работают уже очень долго и не собираются останавливаться.
— Это не контейнер, — сказал Марк.
Никто ему не ответил, потому что отвечать было нечего. Дарья подошла и провела перчаткой по служебному экрану сбоку. Экран проснулся неохотно, выдал столбик строк, и она читала их вслух, медленно, слыша собственный голос как чужой: автономный контур, ресурс энергоблока шесть процентов, режим поддержания активен, длительность цикла три года семь месяцев девятнадцать суток, состояние объекта стабильное.
— Три года семь месяцев, — повторила Лиза.
— Дарья, — тихо позвал Марк. — Тут внизу еще одна строка.
Она наклонилась. Внизу, мелким служебным шрифтом, значилось: «биологический объект, класс А, изъятие из режима без медицинского сопровождения не рекомендуется». Дарья выпрямилась и очень отчетливо вспомнила бар «Ржавый шлюз», полумрак, потную ладонь Гришина в двух своих и то, как он в третий раз за разговор потер левое запястье, будто там когда-то был браслет, снятый не по своей воле.
Он там был. Эта мысль пришла к ней с той спокойной ясностью, от которой стало холодно даже под скафандром. Он не просто знает про эту платформу и не просто слышал о ней от кого-то. Он сам отсюда вышел.
Лиза уже стояла у стекла. Она сняла с пояса ветошь, ту самую, тимофееву, серую от масла, невесть как оказавшуюся у нее в кармане, и стала протирать матовую поверхность круговыми движениями, ровно, без спешки, будто мыла окно в чужой квартире. Иней сходил слоями. Под ним обнаружилось второе стекло, внутреннее, запотевшее изнутри, и за ним темнело что-то, чего пока нельзя было разобрать.
— Лиза, отойди, — сказала Дарья. — Пусть сначала Марк проверит контур на ловушки.
— Сейчас, — ответила Лиза, не оборачиваясь.
Она протерла последний участок, и запотевшее стекло медленно, будто нехотя, прояснилось от тепла ее ладони. Внутри лежал человек. Молодой мужчина, коротко стриженный, с белым спокойным лицом, какое бывает у спящих в незнакомых постелях, и на левом запястье у него был плотный пластиковый браслет с номером и строчкой мелких букв.
Фонарь в руке Лизы дернулся и уперся лучом в пол.
— Что там? — спросила Дарья. — Лиза. Что там написано?
Лиза не отвечала очень долго, секунд десять, и в этой тишине было слышно только ровное гудение кожуха и собственное дыхание в шлеме. Потом она сказала совсем негромко, и голос у нее был не испуганный, а какой-то детский, будто ей снова стало пятнадцать и кто-то только что пообещал ей невозможное:
— Реутов Константин Андреевич. Тридцать один год. Поступил три года семь месяцев назад.
Она опустилась на колени прямо на ледяной пол, не отрывая ладони от стекла, и Дарья шагнула к ней, уже понимая, что сейчас не найдет ни одного правильного слова, потому что правильных слов на такой случай никто не придумал. За мертвых по таким ордерам платят ровно столько же, сколько за живых. Вот только Ворон, похоже, в тот раз не привез никого.
— Капитан, — сказал Марк очень ровным голосом, тем самым, каким он говорил только тогда, когда все становилось по-настоящему плохо. Он стоял у двери, уже сняв предохранитель. — В коридоре свет. И он идет сюда.