Глава 2. Тень на радаре

Шесть часов спустя отметка все еще висела на краю сенсорного поля, и Дарья успела возненавидеть ее той особенной ненавистью, какую вызывает вещь, не сделавшая тебе пока ничего плохого. Она сидела в капитанском кресле, подобрав под себя здоровую ногу, и смотрела, как бледная зеленая точка ползет по экрану ровно с той скоростью, с какой ползет «Сирокко». Чай остыл во второй раз, и она все равно его допила: выливать было жалко, а вставать за новым лень.

— Гектор, скажи мне что-нибудь хорошее.

— Уровень кислорода в норме, капитан.

— Я просила хорошее, а не вежливое.

— В таком случае у меня ничего нет, — отозвался бортовой компьютер тем самым тоном легкого укора, к которому на «Сирокко» привыкли, как привыкают к скрипучей двери в родительском доме. — Объект удерживает дистанцию четыреста двенадцать километров. Суммарное отклонение за шесть часов составило девять метров.

— Девять метров за шесть часов, — повторила Дарья вслух, потому что вслух это звучало хуже, чем в голове. — Это не эхо и не мусор. Так ходит человек, который очень старается.

Она положила ладонь на регулятор тяги и убрала восемь процентов. Мягко, лениво, будто от усталости, а не от подозрений. Потом откинулась в кресле и принялась считать про себя, разглядывая потолок рубки, где третий год темнело пятно от протечки: Тимофей чинил ее дважды и оба раза честно предупреждал, что чинит ненадолго. На сорок втором счете зеленая точка сбавила ход тоже.

— Здравствуй, — сказала Дарья экрану очень спокойно, тем голосом, каким разговаривают с чужой собакой за забором, прикидывая заодно, нет ли в заборе дырки.

Дверь рубки отъехала с обычным своим полустоном, и вошел Тимофей, вытирая ладони ветошью, серой от масла. Он посмотрел на экран, потом на капитана, потом снова на экран, и по тому, как дернулась у него щека, Дарья поняла: он следил за отметкой из машинного отделения все шесть часов и молчал ровно столько, сколько сумел.

— Значит, не показалось.

— Не показалось.

— А я, вообще-то, надеялся, что ты меня успокоишь.

— Я капитан, Тимоша, а не мама, — Дарья потерла глаза ладонями. — Что реактор?

— Реактор в порядке, если считать порядком, что он гудит на той же ноте, что и вчера. А вот топливо... — Тимофей махнул ветошью в сторону панели. — Гектор, скажи ей ты, тебя она слушает внимательнее.

— При текущем профиле резерв на маневрирование отсутствует, — немедленно доложил Гектор. — Любое изменение скорости свыше двух процентов сокращает запас на конечном участке маршрута. Я упоминал об этом ранее.

— Ты упоминал об этом раза четыре.

— Пять, капитан. Я считаю.

Тимофей фыркнул, и от этого короткого смешка в рубке стало чуть легче дышать. Дарья давно заметила: страх на корабле держится ровно до первой шутки, а потом либо уходит совсем, либо перестает быть общим и расползается по каютам, где с ним каждый разбирается сам. Второе было хуже, поэтому она позволяла Гектору умничать и никогда не правила ему интонационный модуль, хотя Тимофей предлагал раз пятнадцать.

Марк появился в дверях через минуту, будто стоял в коридоре и ждал подходящей реплики, чтобы войти. В руках он держал три банки компота из неприкосновенного запаса, две поставил на пульт, третью открыл сам, и Дарья в который раз подумала, что за девять лет так и не научилась различать, когда он заботится, а когда просто занимает руки, чтобы не тянуться к карабину.

— Предложение, — сказал он. — Разворот, полный ход навстречу, три минуты на разгон. Он не рассчитывает, что дичь пойдет на него сама. Либо он покажет транспондер, либо мы увидим, из чего он сделан.

— И останемся без обратной дороги, — сказала Дарья. — Гектор, во сколько нам обойдется разворот?

— В шестьдесят один процент от резерва, которого у вас нет, капитан.

— Слышал, Марк? У нас нет даже того, чего нет.

— Слышал, — Марк пожал плечами без всякой обиды и сел на откидное сиденье у переборки. — Тогда я иду проверять скафандры. Если мы не идем к нему, значит, рано или поздно он придет к нам, и мне хотелось бы встретить его в целом костюме.

Лиза все это время сидела в кресле штурмана, не оборачиваясь, и Дарья успела решить, что та задремала прямо на вахте, чего с ней не случалось ни разу. Но потом она увидела, что пальцы Лизы неподвижно лежат на краю консоли, а на экране перед ней в двадцатый раз прокручивается один и тот же короткий кусок записи: движение чужого объекта за последние шесть часов, сжатое до нескольких секунд.

— Он за нами не следит, — сказала Лиза, по-прежнему глядя в экран. — Он нас пасет.

— Разница? — спросил Марк.

— Огромная. Следят молча и незаметно, чтобы ты не поменяла поведение. А пасут так, чтобы ты точно знала, что за тобой идут, и начала дергаться. Он стоит ровно на границе обнаружения: не ближе, чтобы мы не разглядели корпус, и не дальше, чтобы мы про него не забыли. Это не осторожность. Это метод.

Дарья повернулась к ней всем корпусом, и левое колено отозвалось привычной тупой болью, которая в последнее время стала чем-то вроде дополнительного члена экипажа: молчаливого, вечно недовольного, всегда рядом.

— Лиза.

— Да, — сказала Лиза и наконец обернулась. Лицо у нее было спокойное, и именно от этого спокойствия Дарье стало не по себе. — Да, я думаю, что это он. У Ворона узнаваемый почерк. Он никогда не догоняет. Он ждет, пока ты сама сделаешь ошибку, и приезжает уже к ошибке, а не к тебе.

В рубке стало очень тихо. Тимофей перестал вытирать руки и остался стоять с ветошью в кулаке, а Марк, наоборот, отставил банку, и Дарья по этим двум мелочам поняла, что весь экипаж давно ждал этого разговора и все трое одинаково боялись начать его первыми.

— Ты никогда не рассказывала, что у вас с ним, — осторожно сказал Тимофей. — Три года не рассказывала.

— Потому что рассказывать нечего. Там нет истории, там протокол на две страницы, — Лиза улыбнулась так, что лучше бы не улыбалась. — Хотите протокол?

— Хочу, — сказала Дарья.

— У меня был брат. Костя. Младше на шесть лет, работал диспетчером в транспортном консорциуме «Астра-Линк», а я тогда вела против этого консорциума дело о поддельных сертификатах на грузовые модули. Из-за этих сертификатов на трассе Веста-Феррум развалился рудовоз, погибли девятнадцать человек, и все девятнадцать были списаны на человеческий фактор. Костя согласился дать показания. Он сам пришел ко мне и сказал, что у него есть журналы приемки, настоящие, не подчищенные.

— И? — спросил Марк.

— И через неделю на него выписали ордер. Хищение служебных данных, ущерб тысяча двести кредитов. Сумма смешная, а ордер настоящий, а по настоящему ордеру можно брать где угодно и как угодно. Контракт взял Ворон. Через одиннадцать дней он привез Костю на Цереру-Пять.

Лиза замолчала и стала аккуратно поправлять и без того ровно лежащий планшет. Дарья видела, как у нее подрагивает мизинец, и молчала, потому что торопить в таких вещах нельзя, а утешать тем более.

— Живым? — тихо спросил Тимофей.

— Мертвым. Сопротивление при задержании, так это записано в отчете. За мертвых по таким ордерам платят ровно столько же, сколько за живых, и это единственная строчка в законе, которую я до сих пор помню наизусть. Я подала три жалобы. Ни одна не дошла до слушания. Зато до слушания дошла я сама, только с другой стороны стола: давление на свидетеля, утрата доверия, лишение лицензии. Свидетеля к тому моменту уже не было, ну и лицензии тоже не стало.

Дарья слушала и думала о том, как странно устроены люди на маленьких кораблях. Девять лет они с Лизой делили один воздух, знали, кто как пьет кофе, кто как боится турбулентности в атмосферном заходе, кто плачет от какой музыки. И при этом главную вещь друг о друге узнавали в самый неподходящий момент, за четыре часа до входа в квадрант, где эта вещь может стоить всем жизни.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Спасибо, что рассказала. Теперь мой вопрос, и ответь на него честно, потому что честно мне сейчас нужнее, чем вежливо. Ты сможешь вести корабль, если он сядет нам на хвост вплотную?

— Смогу, — сказала Лиза без паузы. — Я штурман. Моя работа не зависит от того, кто идет позади.

— А если он выйдет на связь и начнет говорить?

Вот тут пауза была, и довольно долгая. Дарья успела мысленно проговорить оба возможных ответа и приготовиться к любому.

— Тогда отключи мне канал, — сказала Лиза. — Не потому, что я испугаюсь. Потому что я буду его слушать, а слушать его нельзя, у него голос человека, который уверен, что он прав.

— Договорились, — кивнула Дарья и добавила чуть мягче, чем собиралась: — И решения на подходе принимаю я. Все до одного. Даже плохие. Особенно плохие.

Пакет от Гришина пришел через сорок минут, когда до Красного Порога оставалось четыре часа хода. Гектор доложил о нем ровным голосом, но с той едва заметной задержкой, с какой он обычно сообщал вещи, которые не одобрял, и вывел содержимое на общий экран, чтобы не пришлось просить дважды.

— Координаты получены, капитан. Уточняю: это не причальный узел платформы. Указан внутренний адрес. Уровень минус четыре, медицинский блок, секция Д, помещение семь. Приложен код доступа, выданный тридцать один год назад на имя старшего врача станции.

— Медицинский блок, — повторил Марк. — Он говорил про контейнер на платформе. Он не говорил, что за контейнером надо лезть в подвал к покойникам.

— Он много чего не говорил, — сказала Дарья. — Гектор, там есть еще что-нибудь в пакете?

— Одна сопроводительная строка. «Автономный контур, режим поддержания, не отключать ни при каких обстоятельствах».

Лиза наклонилась к экрану, и лицо у нее стало другим: сухим, собранным, юридическим. Дарья давно заметила, что бывшая адвокатская выучка включается у Лизы раньше, чем страх, и была за это выучку не раз ей благодарна.

— В контракте написано «герметичный контейнер», — сказала Лиза. — А здесь написано «объект» и «режим поддержания». Это разные слова, Дарья. Контейнеры не поддерживают. Поддерживают то, что без поддержки перестает быть.

— Знаю, — сказала Дарья, и во рту у нее стало сухо, как после долгой смены в скафандре. — Гришин сказал, что груз портится. Я тогда решила, что это про биохимию или про какую-нибудь культуру в чашке. Разберемся на месте. Сейчас у нас есть проблема поближе, и она в четырехстах двенадцати километрах позади.

План был некрасивый. Дарье не понравилось ни то, сколько времени она его придумывала, ни то, что он вообще пришел ей в голову, но топливо не оставляло выбора: убегать они не могли, драться тем более, значит, оставалось исчезнуть. У Красного Порога был пылевой шлейф, длинный язык ионизированной взвеси, который тянулся по всей внешней кромке квадранта и слепил активные сканеры не хуже, чем метель слепит фары. Войти в него холодными, погасив реактор до дежурного минимума и заглушив активный радар, значило превратиться в тридцать восемь тонн мусора, которого в этом секторе и без «Сирокко» хватало.

— Холодный запуск потом займет девять минут, — предупредил Тимофей. — Девять, Дарья. И это если старушка проснется с первого раза.

— Значит, девять минут мы будем очень красивой мишенью, если он угадает, — согласилась Дарья. — А если не угадает, у нас будет полтора часа, в которые он не будет знать, где мы. Гектор, готовь профиль. Тимофей, гаси все, что можно гасить. Марк, сядь и пристегнись, ты мне сейчас нужен спокойным, а не готовым.

Свет в рубке погас в три приема, и последним, будто нехотя, потух зеленый ободок вокруг штурманской консоли. Остались только аварийные полосы вдоль пола, и в их слабом свете лица у всех стали одинаково незнакомыми. Холод пришел быстрее, чем Дарья ожидала: через десять минут изо рта пошел пар, а металл подлокотников начал вытягивать тепло из ладоней даже через перчатки.

— Он нас не слышит, — сказала Лиза шепотом.

— Знаю, — так же шепотом ответил Марк. — Так спокойнее.

— Я снизил громкость на сорок процентов, — сообщил Гектор вполголоса. — Логически это бессмысленно. Однако статистика по экипажу показывает, что вы работаете лучше, когда я говорю тише.

— Гектор, — сказала Дарья, — если мы выберемся, я лично оплачу тебе обслуживание амортизаторов причального узла.

— Я записал это, капитан. У меня сохранены четырнадцать похожих обещаний.

«Сирокко» вошел в шлейф на девятой минуте молчания, и экраны пассивного обзора затянуло серой рябью. Дарья считала удары собственного сердца и думала о том, что за девять лет ни разу не молилась, а сейчас ловит себя на чем-то очень похожем, только адресованном не богу, а старому кораблю, который ее до сих пор не подводил. Тимофей сидел, положив ладонь на кожух распределительного щита, будто держал за руку больного. Лиза не отрывалась от пассивного пеленга.

Через сорок одну минуту чужой корабль прошел мимо. Он шел по их старому вектору, ровно, уверенно, не сбавляя и не рыская, и не включил ни одного прожектора, и от этой уверенности у Дарьи между лопаток пошел холод, не имевший к температуре в рубке никакого отношения.

— Он нас потерял, — выдохнула Лиза.

— Он нас не искал, — медленно сказала Дарья, глядя, как отметка уходит вперед и не думает разворачиваться. — Гектор, куда он идет?

— Объект увеличил тягу до восьмидесяти процентов, капитан. Вектор ведет к платформе «Меридиан-Семь». Расчетное время его прибытия опережает наше на тридцать восемь минут.

Дарья медленно поставила пустую кружку в держатель и только теперь заметила, что все это время не выпускала ее из рук.

— Он не гнался за нами, — сказала она в темноту рубки, где четыре человека дышали паром и молчали. — Он ждал, пока мы сами покажем ему дорогу. Тимофей, буди реактор. Мы опаздываем на собственную работу.