Глава 3. Тот, кто ждал у подъезда

Валентина Петровна дважды окликнула ее из соседнего зала, прежде чем Ирина заставила себя сложить лист и убрать его во внутренний карман пальто, ответив что-то невнятное про усталость и духоту в архиве. Читать письмо здесь, среди чужих реестровых книг, под взглядом человека, который помнил ее девочкой, она не могла: для этого нужны были стены собственной квартиры и уверенность, что никто не увидит ее лица в тот момент, когда она дойдет до последней строчки.

Дома, за тем же кухонным столом, где вчера лежали документы Осокина, она развернула отцовский лист заново и прочитала его от начала до конца, один раз быстро, глотая слова, а потом еще дважды медленно, будто боялась упустить что-то важное между строк.

«Ирочка, если ты когда-нибудь будешь читать это, значит, я не успел сказать тебе сам, а я надеюсь, что успею, потому что пишу это на всякий случай, из осторожности, а не из предчувствия. Три года назад ко мне пришел человек, назвавшийся представителем регистратора, и попросил заверить подпись гражданина без определенного места жительства на учредительных документах общества. Подпись была настоящая, я проверил дважды, паспорт подлинный, все формальности соблюдены, отказать по закону я не мог. Но через неделю после этого меня остановили на улице двое незнакомых мужчин и очень вежливо, очень спокойно объяснили, что моя работа принесет пользу многим уважаемым людям, если я не буду задавать лишних вопросов о судьбе этой компании в будущем, и что у меня растет дочь, которая работает в системе, где неосторожность старших родственников иногда сказывается на карьере детей. Я не знаю, кто были эти люди. Я знаю только, что через два года подряд эта компания получила подряд на реконструкцию набережной ценой в триста с лишним миллионов, и с тех пор я боюсь каждый раз, когда вижу в новостях название набережной. Если ты читаешь это, значит, что-то в этой истории уже случилось, и я прошу тебя об одном: береги себя и своих близких, а не справедливость, потому что справедливость, в отличие от тебя, у меня уже есть возможность заменить только памятью о ней. Твой отец».

Она сидела над листом долго, пока чай в кружке не остыл окончательно, и чувствовала не облегчение от того, что подозрения оказались оправданы, а тяжелую, почти физическую вину за шесть лет, в течение которых она ни разу не спросила отца напрямую, не боится ли он чего-то, хотя сама, готовясь к экзаменам на юридическом, видела у него на столе документы с грифом ограниченного доступа и не придавала этому значения, списывая напряжение отца на обычную профессиональную усталость.

Строчка про «двух незнакомых мужчин» не давала ей покоя больше остальных. Отец умер от сердечного приступа в своем кабинете, дверь была заперта изнутри, следов взлома не было, и вскрытие, насколько она помнила из скупых объяснений матери, не выявило ничего подозрительного. Но Роман Дацюк тоже умер от инфаркта, за одиннадцать дней до заседания, и его смерть тоже никто не расследовал как что-то кроме естественной причины, потому что искать умысел в остановившемся сердце человека пятидесяти с лишним лет почти невозможно, если только заранее не знать, куда смотреть.

Она позвонила Осокину поздно вечером, чувствуя, что не может держать в себе то, что узнала, не поделившись хотя бы с единственным человеком, который сейчас понимал масштаб этого дела не хуже нее.

– Геннадий Иванович, у меня новый вопрос, – сказала она, когда он ответил после третьего гудка. – Вы упомянули человека по кличке Стриж. Вы когда-нибудь видели его вместе с Беленко лично, не по рассказам рабочих, а своими глазами?

– Один раз, – сказал Осокин после паузы. – За месяц до сдачи объекта, на площадке, куда обычному прорабу заходить не полагалось, но я в тот день нес документы на подпись напрямую в администрацию, минуя секретаря. Беленко разговаривал с этим Стрижом у машины, и рядом с ними стоял третий человек, невысокий, в очках, с портфелем, какой обычно носят нотариусы или юристы, а не строители. Я запомнил его, потому что он единственный из троих не смотрел по сторонам, будто был там своим и ему нечего было бояться.

Ирина почувствовала, как у нее пересохло во рту.

– Вы бы узнали этого человека на фотографии?

– Возможно. Прошло три года, но лицо не самое обычное, узкое, с залысинами уже в те годы.

Она закрыла глаза и вспомнила единственную фотографию отца, которую всегда носила в бумажнике: узкое лицо, залысины, очки в тонкой оправе, портфель, с которым он не расставался даже в отпуске. Совпадение можно было счесть случайностью, если бы не письмо, лежавшее сейчас на кухонном столе, и не реестровая запись, найденная в архиве несколькими часами раньше.

– Спасибо, Геннадий Иванович, – сказала она, стараясь, чтобы голос не выдал того, что творилось у нее внутри. – Берегите себя. Заседание через десять дней, и я хочу, чтобы вы дожили до него живым и в состоянии давать показания.

– Взаимно, помощник прокурора, – ответил он, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на настоящую заботу, не только о собственной жизни. – Вы теперь тоже в этом списке, хотите вы того или нет. Будьте осторожны, куда ходите после темноты.

На следующий день Ирина, вместо того чтобы заниматься подготовкой к заседанию напрямую, потратила три часа на поиск сведений о человеке по имени Стриж через открытые базы данных, доступные ей по службе, и обнаружила, что кличка принадлежит некоему Вадиму Стрижаку, бывшему сотруднику частного охранного предприятия «Периметр-Юг», официально зарегистрированного на имя Виктора Гримова, деверя Артура Беленко по линии жены. Компания занималась охраной строительных объектов, в том числе, если верить старым контрактам, и набережной, о реконструкции которой шла речь в деле.

Круг замкнулся быстрее, чем она ожидала, и вместе с ним пришло отчетливое понимание того, что вся эта конструкция стоит не три года, как показывало дело, а по меньшей мере шесть, с того самого момента, когда ее отец впервые заверил подпись человека без определенного места жительства, даже не подозревая, каким долгим окажется эхо этой минутной формальности.

Вечером, возвращаясь с работы позже обычного, она заметила серый внедорожник, стоявший у ее подъезда с работающим двигателем, хотя вокруг не было никого, кто мог бы его дожидаться, и марка машины показалась ей смутно знакомой еще до того, как она вспомнила, где видела похожий силуэт: в материалах дела о гибели Тамары Величко значился внедорожник именно такого класса, скрывшийся с места происшествия и так и не найденный.

Она замедлила шаг, нащупывая в кармане пальто телефон, но прежде чем успела набрать хоть одну цифру, дверца машины открылась, и наружу вышел крепкий мужчина в темной куртке, двигавшийся с той особой бесшумностью, которая, по описанию Осокина, и дала ему прозвище.

– Ирина Сергеевна, – сказал он, останавливаясь на почтительном расстоянии, будто хотел показать, что не собирается угрожать физически, хотя сам факт его присутствия здесь, у ее дома, был угрозой более отчетливой, чем любой словесный намек. – Не бойтесь, я не за этим приехал. Я приехал попросить вас об одолжении.

– Я вас слушаю, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце колотилось так, что казалось, его слышно на всю улицу.

– Ваш отец, Сергей Александрович, был очень аккуратным человеком, – сказал он, и от этих слов у нее внутри все оборвалось, потому что теперь уже не оставалось сомнений в том, что они знают о письме, о архиве, о каждом ее шаге за последние два дня. – Он понимал, когда нужно остановиться, и прожил спокойную жизнь до самого конца, если не считать одного неприятного эпизода со здоровьем. Я бы хотел, чтобы вы унаследовали от него это качество, а не упрямство, которое, к сожалению, иногда передается через поколение.

– Вы мне угрожаете, – сказала она, не двигаясь с места.

– Я вам напоминаю, – ответил он мягко, и в этой мягкости было куда больше холода, чем в любом крике, – что список свидетелей, над которым вы работаете, действительно редеет, но не потому, что кто-то злой и жестокий, а потому, что некоторые люди со временем сами понимают, что говорить не стоит. Я надеюсь, что вы окажетесь достаточно умны, чтобы понять это раньше, чем список поредеет еще на одну фамилию, и чтобы этой фамилией не оказалась ваша собственная.

Он развернулся и пошел обратно к машине, и Ирина стояла на месте, не в силах пошевелиться, пока не услышала звук захлопнувшейся дверцы и не увидела, как внедорожник тронулся с места и растворился в темноте улицы, будто никогда здесь и не стоял.

Только поднявшись к себе и заперев дверь на все замки, она заметила, что на коврике у порога, там, где утром ничего не было, лежит небольшой белый конверт, без надписи, без марки, без каких-либо опознавательных знаков. Она долго смотрела на него, прежде чем решилась поднять, и, вскрыв, обнаружила внутри одну-единственную фотографию: собственный дом, снятый с улицы, с ее окнами, отмеченными аккуратным маленьким крестиком в углу стекла, и подпись на обороте, сделанную от руки, теми же ровными буквами, какими, по всей видимости, писал отчеты человек, привыкший работать методично и без лишних эмоций.

«До заседания десять дней. Подумайте о списке».

Она стояла в прихожей с фотографией в руках, слушая, как за окном затихает звук удаляющейся машины, и понимала одно: то, что еще утром казалось ей делом чести и служебного долга, за один вечер превратилось в личную войну, из которой не было пути назад, потому что отступить теперь означало предать не только Осокина и погибших свидетелей, но и человека, который шесть лет назад написал ей письмо, не рассчитывая, что оно вообще будет прочитано при жизни его дочери в прокуратуре.