Глава 1. Список редеет
Папку дела № 4/2216 Ирине Костенко передали в пятницу вечером, за полчаса до конца рабочего дня, — самое надёжное время для того, чтобы получить задачу, от которой невозможно отказаться, потому что для отказа уже нет ни сил, ни свидетелей, готовых подтвердить, что отказ вообще имел место.
— Список свидетелей нужно свести и проверить контакты до понедельника, — сказал Пал Палыч, заместитель прокурора района, не поднимая глаз от собственного монитора, где, судя по всему, уже был открыт файл с расписанием отпусков на следующий квартал. — Формальность. Дело давно расписано, все опрошены, показания зафиксированы, тебе нужно просто актуализировать телефоны и адреса перед заседанием. Максимум два часа работы.
Ирина взяла папку — тонкую, непропорционально тонкую для дела о трёхстах миллионах бюджетных рублей, растворившихся в подряде на реконструкцию набережной, — и только у себя за столом, раскрыв её, поняла, почему коллеги, передававшие это дело друг другу три года подряд, всякий раз находили повод спихнуть его дальше: список свидетелей на первой странице был напечатан на машинке, судя по шрифту, ещё в момент возбуждения дела, и с тех пор в него дважды вписывали от руки одно и то же слово рядом с двумя фамилиями — «выбыл».
Первым в списке значился прораб реконструкции Геннадий Осокин — жив, адрес актуален, судимостей нет, готов к даче показаний. Вторым — главный бухгалтер подрядной организации «Стройинвест-Юг» Тамара Величко, напротив фамилии которой стояла пометка «выбыла (несчастный случай, 03.2023)». Третьим — эксперт строительно-технической экспертизы Роман Дацюк, тоже «выбыл» с пометкой «инфаркт, 09.2023». Дальше шли ещё четверо, среди которых один свидетель, кассир компании, значился «выбывшим» с формулировкой «эмиграция, местонахождение неизвестно» — формулировка, которая на языке следствия означала одно: искать бесполезно, а спрашивать почему — не рекомендуется.
Ирина отодвинула кресло от стола и минуту сидела неподвижно, глядя на две строчки с пометкой «несчастный случай» и «инфаркт», разделённые всего шестью месяцами. Не то чтобы люди не умирали от инфарктов в сорок семь лет — умирали, и довольно часто, особенно если верить статистике, которую она сама цитировала в десятках других дел. Но что-то в самой аккуратности этих двух смертей, в их идеальной своевременности относительно графика процесса, зацепило её так, как цепляет опечатка в документе, который никто, кроме тебя, не читал внимательно.
Она открыла материалы дела по существу — впервые за годы его существования кто-то, судя по нетронутым скрепкам, прочитал их не по диагонали. Подряд на реконструкцию набережной был заключён с обществом «Стройинвест-Юг» три года назад, стоимость работ — триста двенадцать миллионов рублей из регионального бюджета. Компания была зарегистрирована за четыре месяца до тендера на имя человека, который, согласно приложенной справке участкового, не имел постоянного места жительства и на момент проверки числился безработным. Акты выполненных работ подписывал заместитель губернатора по вопросам городского хозяйства Артур Беленко — подписи признаны подлинными почерковедческой экспертизой, той самой, которую проводил покойный ныне Роман Дацюк.
Ирина полистала протоколы допросов. Тамара Величко, погибшая в марте две тысячи двадцать третьего под колёсами внедорожника на пешеходном переходе — водитель, согласно материалам ГИБДД, скрылся с места происшествия и найден не был, — успела дать всего один короткий допрос за неделю до гибели, в котором сказала, что бухгалтерская отчётность «Стройинвест-Юг» велась в двух вариантах: один для налоговой, другой для реального учёта поступавших и расходуемых средств, и что второй вариант, если бы кто-то захотел его найти, хранился на внешнем накопителе, о местонахождении которого она отказалась говорить без гарантий безопасности. Гарантий, судя по всему, ей никто предоставить не успел.
Роман Дацюк, эксперт-почерковед, скончался от инфаркта в сентябре того же года, за одиннадцать дней до заседания, на котором должен был давать показания по факту экспертизы подписей Беленко — показания, содержание которых в деле нигде не зафиксировано, потому что он не успел их дать.
Ирина откинулась на спинку стула и посмотрела на часы — почти семь вечера, отдел давно опустел, только уборщица гремела ведром в коридоре, да за стеной кто-то из следователей ночной смены разговаривал по телефону приглушённым голосом. Она подумала, что должна закрыть папку, составить формальный список контактов, как и просил Пал Палыч, и уйти домой — и в тот же момент поняла, что уже не сможет этого сделать, потому что список редел не случайно, а по расписанию, слишком точно совпадающему с датами заседаний, чтобы списать это на статистику несчастливых совпадений.
Она набрала номер прораба Геннадия Осокина — единственного из ключевых свидетелей, оставшегося в живых и не эмигрировавшего в неизвестном направлении. Телефон, указанный в деле, оказался отключён. Она нашла в базе данных актуальный номер по паспортным данным — тоже вне зоны действия сети. Третья попытка, через регистрационные данные его последнего места работы, дала результат: трубку взяли после восьмого гудка, и голос на том конце звучал так, будто человек не спал уже несколько суток подряд.
— Кто это? — спросил он резко, прежде чем Ирина успела представиться.
— Помощник прокурора Костенко, дело о реконструкции набережной. Мне нужно уточнить некоторые детали перед заседанием, которое состоится через двенадцать дней.
На том конце повисло молчание, достаточно долгое, чтобы Ирина успела дважды проверить, не сбросился ли звонок.
— Двенадцать дней, — повторил он наконец, и в голосе прозвучало что-то похожее на горький смех. — Знаете, что случилось с Тамарой Величко за неделю до её показаний? А с Романом Дацюком за одиннадцать дней? Я третий свидетель в этом списке, который ещё жив и который ещё что-то помнит, помощник прокурора. Я сменил три телефона за месяц. Я не хожу одной дорогой два дня подряд. И вы звоните мне с номера, который я вижу впервые, представляетесь и хотите, чтобы я поверил, что через двенадцать дней вообще кто-то будет заинтересован в том, чтобы я дошёл до здания суда живым.
— Я читаю дело второй час, — сказала Ирина, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри уже поднималось то самое ощущение, знакомое ей по нескольким действительно опасным делам за шесть лет работы, — ощущение, что земля под конкретным, привычным порядком вещей стала не такой уж твёрдой. — И я вижу то же самое, что видите вы. Поэтому я звоню не для того, чтобы уточнить формальности. Я звоню, чтобы понять, что мне сделать, чтобы вы остались в этом списке живым.
Осокин долго молчал, и Ирина слышала на заднем плане звук, похожий на скрип половиц — будто он ходил по комнате из угла в угол, не в силах остановиться.
— Приезжайте, — сказал он наконец. — Не в контору, не по официальному адресу, я скину вам место сам, с другого номера, через час. И приезжайте одна, помощник прокурора. Потому что если то, что я видел в тот день на набережной, попадёт не в те руки раньше, чем в зал суда, список из семи свидетелей превратится в список из шести, а следующей строчкой в нём вполне может оказаться уже не моя фамилия, а ваша.
Он отключился, не попрощавшись, а Ирина ещё несколько минут сидела за столом, глядя на тонкую папку дела № 4/2216, и впервые за шесть лет работы в прокуратуре почувствовала не рутинную усталость от бумаг, а холодную, отчётливую уверенность в том, что за этими бумагами стоят живые люди — и что часть из них уже заплатила за своё место в этом списке максимальную цену.
Место встречи, которое Осокин прислал ей через час с незнакомого номера, оказалось заброшенной автомойкой на окраине промзоны — три бокса без крыши, ржавые эстакады, ни одного фонаря на добрых двести метров вокруг. Ирина оставила служебную машину за квартал, дальше пошла пешком, стараясь не думать о том, насколько глупо выглядит помощник прокурора, в одиночку идущий на встречу с перепуганным свидетелем в месте, где даже случайный крик о помощи некому будет услышать.
Осокин ждал её во втором боксе, куря одну сигарету за другой, — невысокий, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти, в потёртой рабочей куртке, с руками, которые не переставали двигаться: то поправляли воротник, то теребили край сигаретной пачки, выдавая нервозность, которую голос по телефону скрывал куда лучше.
— Вы одна? — спросил он первым делом, вглядываясь в темноту у неё за спиной.
— Одна, — подтвердила Ирина. — Как вы просили.
Он кивнул, но напряжение не покинуло его плеч, и следующие слова дались ему явно нелегко.
— Три года назад я подписывал акты приёмки работ по набережной как исполняющий обязанности главного прораба. Подписывал то, чего не делал сам, — акты по факту оплаченного, но не выполненного объёма, включая укрепление берегового откоса, которого попросту не существует, если сегодня туда приехать и посмотреть своими глазами. Мне сказали, что это временная формальность, что откос доделают в следующем квартале за счёт экономии по другой смете. Следующий квартал так и не наступил — деньги, выделенные на укрепление, ушли на счета трёх подрядных фирм-однодневок, и я видел документы об этом собственными глазами, потому что в тот момент ещё числился на должности, дающей доступ к финансовому отделу.
— У вас остались копии этих документов? — спросила Ирина, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже всё сжалось от понимания масштаба того, во что она случайно влезла в пятницу вечером за два часа до конца рабочего дня.
— Остались, — сказал Осокин и впервые за разговор посмотрел ей прямо в глаза. — Я тогда, признаться, испугался и сделал копию на всякий случай, ещё не зная толком, зачем она мне может понадобиться. Спрятал у сестры, в деревне, куда, надеюсь, никто пока не додумался заглянуть. Но копии мало, помощник прокурора. Мне нужна гарантия, что если я отдам их вам и выступлю на процессе, меня не найдут раньше, чем найдут тех, кто отдавал приказ о подписи актов. А Тамару Величко и Романа Дацюка, если вы читали дело внимательно, никто не спрашивал, нужна ли им такая гарантия — им просто предоставили два очень своевременных несчастных случая.
Ирина понимала, что не может дать ему гарантии, которых не в силах обеспечить, — обеспечить защиту свидетеля должна была система, а система три года подряд передавала это дело из рук в руки именно потому, что не хотела с ним связываться, — и всё же она сказала единственное, что могла сказать честно:
— Я не могу обещать вам того, чего не в моих силах выполнить. Но я могу обещать, что доведу это дело до конца сама, лично, а не передам его дальше по цепочке, как это делали до меня три года подряд. И я могу начать с того, чтобы уже сегодня ночью составить официальный протокол вашего заявления с копией документов, приложенной как вещественное доказательство, — потому что документ, зарегистрированный в системе делопроизводства прокуратуры, куда сложнее уничтожить бесследно, чем человека, о котором никто, кроме перепуганной сестры в деревне, не знает, где он находится.
Осокин долго молчал, глядя на тлеющий кончик сигареты, а потом полез во внутренний карман куртки и вытащил свёрнутый в трубочку конверт.
— Копия у сестры на самом деле не главная, — сказал он тихо. — Главная — вот эта, я на всякий случай ношу её с собой третий месяц. Возьмите. И, помощник прокурора Костенко, если завтра утром я не отвечу на звонок с вашего номера, я прошу вас об одном: не останавливайтесь на моей фамилии. Потому что список редеет не потому, что кому-то не везёт. Список редеет, потому что кто-то очень методично считает, сколько свидетелей осталось до того момента, когда правда о трёхстах миллионах перестанет иметь хоть одного живого голоса.