Глава 1. Список редеет
Папку дела № 4/2216 Ирине Костенко передали в пятницу вечером, за полчаса до конца рабочего дня, – самое надежное время для того, чтобы получить задачу, от которой невозможно отказаться, потому что для отказа уже нет ни сил, ни свидетелей, готовых подтвердить, что отказ вообще имел место.
– Список свидетелей нужно свести и проверить контакты до понедельника, – сказал Пал Палыч, заместитель прокурора района, не поднимая глаз от собственного монитора, где, судя по всему, уже был открыт файл с расписанием отпусков на следующий квартал. – Формальность. Дело давно расписано, все опрошены, показания зафиксированы, тебе нужно просто актуализировать телефоны и адреса перед заседанием. Максимум два часа работы.
Ирина взяла папку – тонкую, непропорционально тонкую для дела о трехстах миллионах бюджетных рублей, растворившихся в подряде на реконструкцию набережной, – и только у себя за столом, раскрыв ее, поняла, почему коллеги, передававшие это дело друг другу три года подряд, всякий раз находили повод спихнуть его дальше: список свидетелей на первой странице был напечатан на машинке, судя по шрифту, еще в момент возбуждения дела, и с тех пор в него дважды вписывали от руки одно и то же слово рядом с двумя фамилиями – «выбыл».
Первым в списке значился прораб реконструкции Геннадий Осокин – жив, адрес актуален, судимостей нет, готов к даче показаний. Вторым – главный бухгалтер подрядной организации «Стройинвест-Юг» Тамара Величко, напротив фамилии которой стояла пометка «выбыла (несчастный случай, 03.2023)». Третьим – эксперт строительно-технической экспертизы Роман Дацюк, тоже «выбыл» с пометкой «инфаркт, 09.2023». Дальше шли еще четверо, среди которых один свидетель, кассир компании, значился «выбывшим» с формулировкой «эмиграция, местонахождение неизвестно» – формулировка, которая на языке следствия означала одно: искать бесполезно, а спрашивать почему – не рекомендуется.
Ирина отодвинула кресло от стола и минуту сидела неподвижно, глядя на две строчки с пометкой «несчастный случай» и «инфаркт», разделенные всего шестью месяцами. Не то чтобы люди не умирали от инфарктов в сорок семь лет – умирали, и довольно часто, особенно если верить статистике, которую она сама цитировала в десятках других дел. Но что-то в самой аккуратности этих двух смертей, в их идеальной своевременности относительно графика процесса, зацепило ее так, как цепляет опечатка в документе, который никто, кроме тебя, не читал внимательно.
Она открыла материалы дела по существу – впервые за годы его существования кто-то, судя по нетронутым скрепкам, прочитал их не по диагонали. Подряд на реконструкцию набережной был заключен с обществом «Стройинвест-Юг» три года назад, стоимость работ – триста двенадцать миллионов рублей из регионального бюджета. Компания была зарегистрирована за четыре месяца до тендера на имя человека, который, согласно приложенной справке участкового, не имел постоянного места жительства и на момент проверки числился безработным. Акты выполненных работ подписывал заместитель губернатора по вопросам городского хозяйства Артур Беленко – подписи признаны подлинными почерковедческой экспертизой, той самой, которую проводил покойный ныне Роман Дацюк.
Ирина полистала протоколы допросов. Тамара Величко, погибшая в марте две тысячи двадцать третьего под колесами внедорожника на пешеходном переходе – водитель, согласно материалам ГИБДД, скрылся с места происшествия и найден не был, – успела дать всего один короткий допрос за неделю до гибели, в котором сказала, что бухгалтерская отчетность «Стройинвест-Юг» велась в двух вариантах: один для налоговой, другой для реального учета поступавших и расходуемых средств, и что второй вариант, если бы кто-то захотел его найти, хранился на внешнем накопителе, о местонахождении которого она отказалась говорить без гарантий безопасности. Гарантий, судя по всему, ей никто предоставить не успел.
Роман Дацюк, эксперт-почерковед, скончался от инфаркта в сентябре того же года, за одиннадцать дней до заседания, на котором должен был давать показания по факту экспертизы подписей Беленко – показания, содержание которых в деле нигде не зафиксировано, потому что он не успел их дать.
Ирина откинулась на спинку стула и посмотрела на часы – почти семь вечера, отдел давно опустел, только уборщица гремела ведром в коридоре, да за стеной кто-то из следователей ночной смены разговаривал по телефону приглушенным голосом. Она подумала, что должна закрыть папку, составить формальный список контактов, как и просил Пал Палыч, и уйти домой – и в тот же момент поняла, что уже не сможет этого сделать, потому что список редел не случайно, а по расписанию, слишком точно совпадающему с датами заседаний, чтобы списать это на статистику несчастливых совпадений.
Она набрала номер прораба Геннадия Осокина – единственного из ключевых свидетелей, оставшегося в живых и не эмигрировавшего в неизвестном направлении. Телефон, указанный в деле, оказался отключен. Она нашла в базе данных актуальный номер по паспортным данным – тоже вне зоны действия сети. Третья попытка, через регистрационные данные его последнего места работы, дала результат: трубку взяли после восьмого гудка, и голос на том конце звучал так, будто человек не спал уже несколько суток подряд.
– Кто это? – спросил он резко, прежде чем Ирина успела представиться.
– Помощник прокурора Костенко, дело о реконструкции набережной. Мне нужно уточнить некоторые детали перед заседанием, которое состоится через двенадцать дней.
На том конце повисло молчание, достаточно долгое, чтобы Ирина успела дважды проверить, не сбросился ли звонок.
– Двенадцать дней, – повторил он наконец, и в голосе прозвучало что-то похожее на горький смех. – Знаете, что случилось с Тамарой Величко за неделю до ее показаний? А с Романом Дацюком за одиннадцать дней? Я третий свидетель в этом списке, который еще жив и который еще что-то помнит, помощник прокурора. Я сменил три телефона за месяц. Я не хожу одной дорогой два дня подряд. И вы звоните мне с номера, который я вижу впервые, представляетесь и хотите, чтобы я поверил, что через двенадцать дней вообще кто-то будет заинтересован в том, чтобы я дошел до здания суда живым.
– Я читаю дело второй час, – сказала Ирина, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри уже поднималось то самое ощущение, знакомое ей по нескольким действительно опасным делам за шесть лет работы, – ощущение, что земля под конкретным, привычным порядком вещей стала не такой уж твердой. – И я вижу то же самое, что видите вы. Поэтому я звоню не для того, чтобы уточнить формальности. Я звоню, чтобы понять, что мне сделать, чтобы вы остались в этом списке живым.
Осокин долго молчал, и Ирина слышала на заднем плане звук, похожий на скрип половиц – будто он ходил по комнате из угла в угол, не в силах остановиться.
– Приезжайте, – сказал он наконец. – Не в контору, не по официальному адресу, я скину вам место сам, с другого номера, через час. И приезжайте одна, помощник прокурора. Потому что если то, что я видел в тот день на набережной, попадет не в те руки раньше, чем в зал суда, список из семи свидетелей превратится в список из шести, а следующей строчкой в нем вполне может оказаться уже не моя фамилия, а ваша.
Он отключился, не попрощавшись, а Ирина еще несколько минут сидела за столом, глядя на тонкую папку дела № 4/2216, и впервые за шесть лет работы в прокуратуре почувствовала не рутинную усталость от бумаг, а холодную, отчетливую уверенность в том, что за этими бумагами стоят живые люди – и что часть из них уже заплатила за свое место в этом списке максимальную цену.
Место встречи, которое Осокин прислал ей через час с незнакомого номера, оказалось заброшенной автомойкой на окраине промзоны – три бокса без крыши, ржавые эстакады, ни одного фонаря на добрых двести метров вокруг. Ирина оставила служебную машину за квартал, дальше пошла пешком, стараясь не думать о том, насколько глупо выглядит помощник прокурора, в одиночку идущий на встречу с перепуганным свидетелем в месте, где даже случайный крик о помощи некому будет услышать.
Осокин ждал ее во втором боксе, куря одну сигарету за другой, – невысокий, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти, в потертой рабочей куртке, с руками, которые не переставали двигаться: то поправляли воротник, то теребили край сигаретной пачки, выдавая нервозность, которую голос по телефону скрывал куда лучше.
– Вы одна? – спросил он первым делом, вглядываясь в темноту у нее за спиной.
– Одна, – подтвердила Ирина. – Как вы просили.
Он кивнул, но напряжение не покинуло его плеч, и следующие слова дались ему явно нелегко.
– Три года назад я подписывал акты приемки работ по набережной как исполняющий обязанности главного прораба. Подписывал то, чего не делал сам, – акты по факту оплаченного, но не выполненного объема, включая укрепление берегового откоса, которого попросту не существует, если сегодня туда приехать и посмотреть своими глазами. Мне сказали, что это временная формальность, что откос доделают в следующем квартале за счет экономии по другой смете. Следующий квартал так и не наступил – деньги, выделенные на укрепление, ушли на счета трех подрядных фирм-однодневок, и я видел документы об этом собственными глазами, потому что в тот момент еще числился на должности, дающей доступ к финансовому отделу.
– У вас остались копии этих документов? – спросила Ирина, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже все сжалось от понимания масштаба того, во что она случайно влезла в пятницу вечером за два часа до конца рабочего дня.
– Остались, – сказал Осокин и впервые за разговор посмотрел ей прямо в глаза. – Я тогда, признаться, испугался и сделал копию на всякий случай, еще не зная толком, зачем она мне может понадобиться. Спрятал у сестры, в деревне, куда, надеюсь, никто пока не додумался заглянуть. Но копии мало, помощник прокурора. Мне нужна гарантия, что если я отдам их вам и выступлю на процессе, меня не найдут раньше, чем найдут тех, кто отдавал приказ о подписи актов. А Тамару Величко и Романа Дацюка, если вы читали дело внимательно, никто не спрашивал, нужна ли им такая гарантия – им просто предоставили два очень своевременных несчастных случая.
Ирина понимала, что не может дать ему гарантии, которых не в силах обеспечить, – обеспечить защиту свидетеля должна была система, а система три года подряд передавала это дело из рук в руки именно потому, что не хотела с ним связываться, – и все же она сказала единственное, что могла сказать честно:
– Я не могу обещать вам того, чего не в моих силах выполнить. Но я могу обещать, что доведу это дело до конца сама, лично, а не передам его дальше по цепочке, как это делали до меня три года подряд. И я могу начать с того, чтобы уже сегодня ночью составить официальный протокол вашего заявления с копией документов, приложенной как вещественное доказательство, – потому что документ, зарегистрированный в системе делопроизводства прокуратуры, куда сложнее уничтожить бесследно, чем человека, о котором никто, кроме перепуганной сестры в деревне, не знает, где он находится.
Осокин долго молчал, глядя на тлеющий кончик сигареты, а потом полез во внутренний карман куртки и вытащил свернутый в трубочку конверт.
– Копия у сестры на самом деле не главная, – сказал он тихо. – Главная – вот эта, я на всякий случай ношу ее с собой третий месяц. Возьмите. И, помощник прокурора Костенко, если завтра утром я не отвечу на звонок с вашего номера, я прошу вас об одном: не останавливайтесь на моей фамилии. Потому что список редеет не потому, что кому-то не везет. Список редеет, потому что кто-то очень методично считает, сколько свидетелей осталось до того момента, когда правда о трехстах миллионах перестанет иметь хоть одного живого голоса.