Глава 2. Почерк, который она узнала

Домой Ирина добралась к полуночи и конверт из рук не выпускала всю дорогу, будто он мог раствориться, стоит только переложить его в сумку. На кухне, не сняв пальто, она разложила листы по столу в том порядке, в каком, по ее расчету, их должен был складывать сам Осокин, готовясь к разговору, которого боялся три месяца подряд.

Документов было немного, но каждый бил точно. Акт приемки работ по укреплению берегового откоса, подписанный Артуром Беленко, датированный маем позапрошлого года, с суммой в сорок один миллион рублей. Три платежных поручения на счета обществ с ограниченной ответственностью «Гранит-Строй», «ЮгТрансКомплект» и «Вест Инвест Групп», выписанные в течение одной недели вслед за актом. И фотография, сделанная, судя по ракурсу, с того самого откоса, где даже неспециалисту было видно: земля осыпается ровно так, как осыпалась бы без всякого укрепления, потому что укреплять там было нечего.

Она перевернула последний лист и почувствовала, как по спине пробежал холод, не имевший отношения к температуре в квартире. Это была не платежка и не акт, а копия старой выписки из реестра юридических лиц, той самой, что фиксировала регистрацию «Стройинвест-Юг» четыре года назад. Внизу, под графой о заверении подписи учредителя, стояла нотариальная печать и подпись: С. А. Костенко, нотариус, реестровый номер такой-то.

Костенко. Не самая редкая фамилия в области, сказала она себе сразу же, слишком быстро для человека, который на самом деле в это не верит. Она поднесла лист ближе к настольной лампе и всмотрелась в росчерк под фамилией: характерный завиток на конце, короткая петля у первой буквы, которую отец делал одинаково на каждом документе, начиная с тех пор, как она вообще научилась узнавать его почерк, разбирая написанные им поздравительные открытки.

Ее отец умер шесть лет назад, от сердечного приступа, в пятьдесят три года, в собственном кабинете, за полгода до того, как ей предложили перейти из следствия в прокуратуру. Она тогда была слишком занята горем и слишком не готова копаться в его профессиональных бумагах, чтобы задать себе вопрос, каким образом нотариус районной конторы оказался тем, кто заверял подпись человека без определенного места жительства на учредительных документах компании, которая три года спустя получит подряд на триста двенадцать миллионов бюджетных рублей.

Она сидела за столом до трех часов ночи, разложив рядом с распечаткой все семейные фотографии, какие нашла в старой коробке, лишь бы найти хоть один документ с подписью отца для сравнения, и с каждым новым листом надежда на однофамильца истончалась до нуля.

Утром, до открытия отдела, ей позвонил Пал Палыч, и сам этот факт был необычным: заместитель прокурора района не звонил подчиненным раньше девяти, если только не случалось что-то, требующее немедленной реакции.

– Ирина Сергеевна, зайдите, как приедете, – сказал он, и голос его звучал ровнее обычного, той особой ровностью, которая появляется у людей, тщательно отрепетировавших фразу заранее.

Она зашла в девять пятнадцать. Пал Палыч сидел за столом, не поднимая глаз. Это была привычка, за которой, как она теперь понимала, скрывалось не равнодушие, а расчет: человек, который не смотрит в глаза, легче произносит неприятное.

– Список свидетелей, – сказал он. – Я подумал вечером и решил, что зря отдал вам это дело. Оно старое, запутанное, там три года наслоений, а у вас всего два года практики. Передадим Величко... простите, оговорился, – он поморщился на собственную оговорку, но не остановился, – передадим Северину. У него опыт с крупными хозяйственными делами.

– Дело у меня почти готово к процессу, – сказала Ирина спокойно, хотя внутри уже все сжалось от того, с какой скоростью и с какой синхронностью события начали складываться в одну линию: ночной звонок Осокина, находка с фамилией отца, а теперь еще и внезапное желание начальства снять ее с дела ровно на следующее утро. – Список свидетелей сверен, контакты актуализированы, я уже начала готовить вопросы к заседанию.

– Ирина Сергеевна. – Пал Палыч наконец поднял глаза, и в них была не угроза, а что-то похожее на усталое сочувствие человека, который знает больше, чем говорит. – Мне звонили сверху вчера вечером. Не буду называть, кто именно, вы и сами догадаетесь. Мне посоветовали проследить, чтобы дело велось аккуратно, без излишней инициативы, силами человека с опытом. Я вам просто передаю совет.

– Спасибо за совет, – сказала она. – Я подготовлю передаточную записку к концу недели.

Она вышла из кабинета, зная, что не напишет никакой записки ни в эту неделю, ни в следующую, потому что «свыше» звонили на следующее же утро после того, как список свидетелей впервые за три года попал в руки человека, который читает дело внимательно. Это само по себе было ответом более красноречивым, чем любые документы в конверте Осокина.

Она позвонила Осокину в обеденный перерыв. Гудки шли долго, потом трубку сбросили, не ответив, точь-в-точь как в тот вечер, когда она искала его в первый раз, и следующие сорок минут Ирина провела, глядя на телефон и вспоминая его собственные слова про завтрашний звонок, который может не состояться. Она уже готова была звонить в дежурную часть по месту прописки его сестры, когда телефон завибрировал сам, с незнакомого номера.

– Это я, – сказал Осокин, и голос у него был не такой, как ночью на автомойке, а более сжатый, будто он говорил на бегу или из места, где нельзя повышать голос. – Извините, что не сразу. Проверял, нет ли хвоста.

– С вами все в порядке?

– Со мной да. С домом сестры – нет. Кто-то заходил вчера ночью, пока она была у соседки на чае, перевернул все в сарае, где я держал старые инструменты. Не нашли ничего, потому что я те бумаги забрал еще утром и отдал вам, а копию у сестры я на самом деле давно уничтожил, соврал вам про нее для подстраховки, простите. Но это значит одно: они знают, что документы существуют, и ищут их активно, а не просто зачищают список по расписанию.

– Геннадий Иванович, мне нужно, чтобы вы вспомнили еще одну вещь, – сказала Ирина, стараясь говорить размеренно. – Кто-то приезжал на объект перед тем, как погибла Величко и перед тем, как умер Дацюк? Кто-то, кого вы видели дважды в похожие сроки?

Осокин молчал так долго, что она успела испугаться, не оборвалась ли связь.

– Был один человек, – сказал он наконец. – Крепкий, всегда в темной куртке, представлялся начальником службы безопасности какой-то компании, я фамилию не запомнил, но кличку его между собой рабочие звали «Стриж», потому что он ходил быстро и бесшумно, будто над землей скользил. Он приезжал на объект за неделю до того, как убили Тамару, и снова за неделю до смерти Дацюка. Оба раза говорил с прорабами о какой-то плановой проверке техники безопасности, хотя никакой проверки за этим не следовало.

– Стриж, – повторила Ирина, записывая слово в блокнот подчеркнуто разборчиво, будто это могло помочь ей его удержать. – На кого он работает, вы не знаете?

– Не знаю. Но одно скажу: человек с такой кличкой в наших краях не бывает случайным. Такие люди работают не сами по себе, их держат при серьезных деньгах. А серьезные деньги в этом деле только у одного человека – у того, кто акты подписывал.

Он отключился раньше, чем она успела спросить что-то еще, и Ирина осталась сидеть за столом с блокнотом, где рядом со словом «Стриж» уже была вписана фамилия ее отца, и впервые за день позволила себе признать вслух, хотя бы шепотом, самой себе, то, что вертелось в голове с трех часов ночи: если отец действительно заверял ту подпись, значит, он знал людей, стоящих за этим делом, за пять лет до того, как оно вообще получило номер, и умер он вовсе не так предсказуемо, как ей всегда казалось.

После обеда она отпросилась у Пал Палыча под предлогом визита к зубному врачу. Он принял ложь без единого вопроса, потому что, судя по всему, был рад любому поводу не видеть ее сегодня в отделе, и она поехала в архив нотариальной палаты, где четырнадцать лет проработал ее отец до самой смерти.

Заведующая архивом, Валентина Петровна, помнила ее еще девочкой, которая иногда забегала к отцу после школы посидеть в приемной, дожидаясь, пока он закончит с последним клиентом, и потому пустила ее к реестровым книгам без лишних вопросов, хотя формально доступ к архиву посторонним лицам был закрыт.

– Тот год ищешь? – спросила Валентина Петровна, указывая на нужный стеллаж. – Отец твой аккуратный был, все книги подряд, ничего не терял.

Реестровая книга нашлась быстро, страница с нужной записью тоже: почерк отца, тот же завиток, та же короткая петля, дата регистрации учредительных документов «Стройинвест-Юг», номер реестровой записи, совпадающий с тем, что был указан на копии из конверта Осокина. Совпадение исключало последнюю надежду на однофамильца окончательно.

Она листала страницы дальше, уже не в поисках доказательств, а просто не в силах остановиться, и между последней страницей записей за тот квартал и внутренней обложкой книги нащупала что-то плотнее бумаги листа: сложенный вчетверо лист, пожелтевший по краям, застрявший в переплете так глубоко, что заметить его мог только тот, кто перебирал страницы одну за другой, а не листал книгу бегло, как делают проверяющие.

Она развернула лист осторожно, будто боялась, что от неосторожного движения написанное на нем исчезнет, и сразу узнала почерк: не деловой, каким отец заверял документы, а домашний, тот, каким он подписывал ей открытки на день рождения.

Наверху страницы, крупными буквами, было написано одно слово, обращенное явно не к клиенту и не к коллеге по нотариальной конторе.

«Ирочка».

Она замерла с листом в руках, и звук из соседнего зала, где Валентина Петровна что-то переставляла на полке, вдруг стал далеким, будто доносился через толстую стену. Перед глазами были только эти семь букв, написанные рукой человека, которого не было в живых уже шесть лет, но который, судя по всему, знал заранее, что однажды эта запись понадобится не следствию, а именно ей.