Глава 3. Второй шарф

Они сидели в холле на нижней ступеньке лестницы, обе в куртках, потому что Полина так и не разделась, а Наталья не догадалась накинуть что-нибудь поверх халата.

– В конце сентября, – сказала Полина. – Я тогда третью неделю никуда не ходила и ездила по городу просто так, чтобы дома не сидеть. Зашла в кафе на Плющихе, там окна большие. И они вошли.

– Они.

– Папа и женщина. Меня не увидели, я в глубине сидела, спиной. – Полина говорила ровно, как отчет. – Мам, я не видела ничего такого. Они не целовались. Они сели, он заказал ей чай, она сняла пальто, и у нее воротник свитера завернулся. И он его поправил. И убрал ей волосы за ухо.

Наталья смотрела в пол.

– Дальше.

– Дальше он смеялся. – Голос дочери первый раз дрогнул. – Мам, я сидела и думала: я не помню, когда я видела, чтобы папа смеялся. Не шутил за столом при гостях, а вот так, когда смешно.

– Ты сидела там долго?

– Сорок минут. Потом они ушли, а я осталась и заказала еще кофе, потому что у меня ноги не шли.

Наталья кивнула. Ей почему-то было важно узнать именно про эти сорок минут, а не про воротник.

– Ты сказала, что знаешь, как ее зовут.

– Вера Андреевна Гладышева. – Полина достала телефон, повертела и убрала, не показав. – Я ее видела в апреле у папы в офисе, когда заезжала за документами на машину. Он сказал: Полин, это Вера, она у нас теперь наводит порядок. А секретарь ее звала Вера Андреевна. Я потом посмотрела на сайте. Антикризисный финансовый директор. Ей сорок один.

– Сорок один, – повторила Наталья.

– Ты чего?

– Ничего. Я почему-то думала, что двадцать пять.

Полина взяла ее руку и стала мять ей пальцы, как в детстве, когда просила прощения за разбитое.

– Мам, я три месяца не могла. Я приезжала и смотрела, как ты меню на Новый год составляешь, и все внутри орало, а я молчала. Я думала: скажу, и все закончится.

– Что закончится?

– Мы, – сказала Полина. – Вот это все. Я думала, что если я промолчу, то оно как-нибудь само.

Наталья притянула ее к себе и держала долго, пока у самой не онемела рука.

– Ты не виновата, – сказала она наконец. – Тебе было двенадцать, когда я под дверью гардеробной научила тебя, что молчать удобнее.

Валентин уехал в семь двадцать. Игорь подал служебную к самым воротам, потому что накануне подморозило и дорожки не успели почистить.

Наталья стояла у окна спальни и смотрела, как муж садится в машину. Он был в темном пальто, с папкой под мышкой, и говорил по телефону, и лицо у него было деловое и спокойное. Она поймала себя на том, что смотрит на него как на постороннего мужчину: рост, походка, седина на висках. Ничего.

Потом она пошла в гардеробную.

Ей нужно было одеться, а она не могла выбрать. Она стояла перед рядами вешалок, где висело столько одежды, что хватило бы на три жизни, и не находила ни одной вещи, в которой ей хотелось бы куда-то поехать. В ящике лежали шарфы, свернутые в рулоны, как в магазине, потому что так их складывала Тамара Ивановна.

Наталья вытащила серый, кашемировый, с тонкой синей нитью по краю. Валентин привез его из Милана позапрошлой осенью и сказал: продавщица уговорила взять два, у них была акция, второй куда-нибудь пристрою.

Она обмотала его вокруг шеи и спустилась в гараж.

В гараже стоял его личный внедорожник, тот, на котором он ездил сам, без Игоря. Ключи висели на доске в техническом коридоре, где висели все ключи дома.

Наталья села за руль, и в машине пахло им. Тем самым чужим одеколоном, густым, сладковатым, с перцем, который она чуяла на нем последние месяцы у себя на подушке.

Она открыла бардачок.

Флакон лежал там, где он и сказал. Плоский, черный, тяжелый. Запаянный в целлофан, с золотой лентой поперек, с картонным ярлыком магазина беспошлинной торговли.

Ни одной капли из него не вылилось, потому что его ни разу не открывали.

Наталья держала коробку в руках и слушала, как тикает остывающий металл. Потом положила ее обратно, ровно так же, углом к углу, и завела двигатель.

Экран загорелся, и она нажала на историю маршрутов.

Офис на Варшавском. Дом. Аэропорт. Дом. Химчистка на Плющихе. Офис. И дальше, страница за страницей, одно и то же: улица Ефремова, дом двенадцать. Улица Ефремова, дом двенадцать. Улица Ефремова, дом двенадцать.

Она листала минуты три. Суббота, суббота, суббота, воскресенье, суббота. Все те дни, когда он говорил, что едет на склад в Домодедово, потому что склад работает по выходным.

Наталья заглушила двигатель, вышла из машины и заперла ее.

Руки не дрожали. Ей было почти обидно, что не дрожали.

Она позвонила сыну из кухни, стоя у окна, потому что сидя ей было хуже.

– Мам? – Артур ответил сразу, на фоне гудел офис. – Что-то случилось?

– Ничего. Я хотела спросить у тебя как у банкира.

– Ну.

– Если дом в залоге по кредиту компании, и компания не платит, что бывает с домом?

В трубке стало тихо. Она услышала, как сын встает и куда-то идет, и как за ним закрывается дверь.

– Мам, ты откуда это взяла?

– Отец сказал.

– А. – Пауза была короткая, но Наталья за двадцать восемь лет научилась слышать паузы своего сына. – Ну смотри. Если по-простому, банк идет в суд, потом торги. Но это долгая история, там год, полтора. И до этого обычно не доводят, договариваются.

– Артур.

– Что?

– Ты не удивился.

– Мам, ну я же в теме работаю.

– Ты не спросил, какая сумма. И ты не спросил, с какого года. – Наталья смотрела в окно на голый сад, на Рустама, который сгребал снег с крыльца гостевого дома. – Ты сразу сказал про торги.

Артур помолчал.

– Мам, давай не по телефону.

– Давай, – согласилась она. – В пятницу приедешь?

– Приеду.

Он отключился первым, и Наталья еще постояла с трубкой у уха, слушая короткие гудки.

В час она поехала в Москву.

Химчистка на Плющихе оказалась крошечной, в полуподвале, с тремя ступеньками вниз и колокольчиком над дверью. За стойкой стояла девушка лет двадцати с бейджем «Настя».

– Здравствуйте, я по поводу заказа. Соболев Валентин Сергеевич.

Настя защелкала мышкой.

– Так забрали уже. Восемь рубашек, в понедельник забрали. Вам квитанцию найти?

– Не нужно. – Наталья улыбнулась своей первой улыбкой, той, что для чужих. – Я просто уточняла, я вечно все путаю.

– Да я вас понимаю. – Девушка тоже улыбнулась, дружелюбно, беспечно. – Обычно же за него жена забирает, а тут он сам приезжал, я и запомнила.

В подвале было очень тепло и пахло паром и крахмалом.

– Жена, – сказала Наталья.

– Ну да. Такая, темненькая, с каре. В очках всегда. – Настя пожала плечами. – Она у нас пальто чистила зеленое, я потому и помню.

– Спасибо, Настенька.

Она поднялась по трем ступенькам, вышла на улицу и постояла, глядя на проезжающие машины.

Ее знали здесь как женщину с каре. Двенадцать лет она была лицом семьи Соболевых на всех фотографиях в журнале «Наш регион», и в химчистке, куда ее муж возил свои рубашки через всю Москву, женой Соболева была другая.

Улица Ефремова оказалась в пятнадцати минутах.

Дом двенадцать был обычный, кирпичный, не новый и не старый, с воротами во двор и шлагбаумом. Наталья встала на противоположной стороне, у детской площадки, заглушила двигатель и стала ждать.

Она не знала, чего ждет. Она сидела в машине стоимостью с квартиру в этом доме, в шарфе из Милана, и думала о том, что за двенадцать лет ни разу не сделала ничего, что нельзя было бы объяснить окружающим.

В четыре двадцать из третьего подъезда вышла женщина.

Она была в темно-зеленом пальто и без шапки, с пакетом из аптеки в руке. Темные волосы до подбородка. Очки. Она шла быстро, ссутулившись от ветра, и на ходу говорила по телефону, и один раз засмеялась, коротко, откинув голову.

Наталья смотрела на нее и понимала, что все приготовленные слова не годятся.

Женщина была не молодая. Ей было именно сорок с чем-то, и у нее были круги под глазами, и она была в туфлях не по погоде, и она была самая обычная. Не соперница. Не хищница. Просто уставшая женщина, которая вышла в аптеку в четыре часа дня.

А на шее у нее был серый кашемировый шарф с тонкой синей нитью по краю.

Наталья медленно подняла руку и потрогала свой.

Продавщица уговорила взять два. У них была акция. Второй куда-нибудь пристрою.

Женщина дошла до шлагбаума, свернула к машине, села и уехала.

Наталья просидела в своей еще двадцать минут. Потом сняла шарф, аккуратно свернула его в рулон, как складывала Тамара Ивановна, и положила на пассажирское сиденье.

Вечером она приготовила ужин.

Не кейтеринг, не повар на выезд. Она пожарила дораду, которая лежала в морозильнике с ноября, сделала салат, накрыла на двоих в маленькой столовой у кухни, а не в парадной на двенадцать персон. Зажгла две свечи, потому что свечей в этом доме было на четыре ящика.

Валентин приехал в девять и остановился в дверях.

– Ого. Это по какому поводу?

– Без повода.

Он сел, попробовал, похвалил. Ел он всегда быстро, глядя мимо тарелки.

– Я сегодня с Гришей был у юристов, – сказал он. – Если Каминский войдет, мы вылезаем. Не сразу, но вылезаем. Наташ, мне нужна пятница.

– Я помню про пятницу.

– Каминский с Ниной. Мещеряковы. Соседи твои, Гринько эта, куда ж без нее. Жанна Аркадьевна из журнала, она макет открытки привезет показать, ей приятно. Артур обещал приехать.

– Сколько всего?

Валентин пошевелил губами, считая.

– Двенадцать. – Он подумал и добавил, глядя в тарелку: – Двенадцать. Вера еще будет, она сделку ведет, без нее никак.

Наталья взяла бокал и отпила. Вино было хорошее, она сама его выбирала три года назад для гостей.

– Вера, – сказала она. – Я карточки буду подписывать, мне полное имя надо.

– Зачем карточки?

– Затем, что двенадцать человек за столом, и они не знают, кто где сидит. Я всегда подписываю карточки, Валентин. Двенадцать лет.

– А. – Он пожал плечами. – Гладышева Вера Андреевна.

– Гладышева Вера Андреевна, – повторила Наталья и улыбнулась ему через свечи. – Красиво звучит.

Он не заметил ничего. Он доедал дораду и уже смотрел в телефон.

Ночью, когда он уснул, Наталья спустилась в кухню, достала из ящика картонные карточки с золотым обрезом, которые покупала для приемов, и стала писать имена. Почерк у нее был твердый, крупный, отработанный на тысяче рождественских открыток.

Каминский Эдуард Львович. Каминская Нина Павловна. Мещеряков Григорий Петрович.

Гладышева Вера Андреевна.

Она положила эту карточку отдельно и долго на нее смотрела.

Потом взяла телефон и написала дочери, хотя было почти два часа ночи.

«В пятницу у нас ужин. Приезжай к семи. Она будет».

Полина ответила через минуту, значит, тоже не спала.

«Мам, ты что задумала?»

Наталья посмотрела на двенадцать карточек, разложенных по столу ровным веером, как раскладывают карты.

«Ужин», написала она. И через паузу добавила: «Просто ужин».