Глава 2. Лицо номер три

Валентин разблокировал телефон и положил его на стол экраном вверх, между ними, как кладут оружие.

— Смотри.

Наталья не протянула руку сразу. Двенадцать лет она проходила мимо этой двери, стучала костяшкой и не входила, и теперь пятнадцать сантиметров до чужого телефона оказались длиннее всего коридора.

Она взяла его.

Переписка была открыта на середине. Григорий Мещеряков, партнер, с которым Валентин начинал двадцать лет назад в арендованном ангаре под Подольском.

«Валь, банк дал десять дней».

«Дальше залог».

«Ты сказал Натали?»

Последнее сообщение пришло в два сорок семь ночи. Она посмотрела на время дважды, будто именно в нем и было главное.

— Что в залоге? — спросила она.

— Наташ.

— Что в залоге, Валентин?

Он поднес к губам стакан, в котором виски давно не осталось.

— Дом.

Она положила телефон обратно на стол, ровно, экраном вверх, как он и лежал. Руки почему-то стали очень аккуратными.

— С какого года?

— С позапрошлого марта.

— Позапрошлый март, — повторила она. — В позапрошлом марте мы ездили в Зальцбург.

— Мы ездили в Зальцбург, потому что Каминский ездил в Зальцбург. — Валентин потер лицо ладонями, и она увидела, какой он старый в четвертом часу утра. — Наташ, я не в игровые автоматы это спустил. У меня встал китайский контракт, потом рухнул рубль, потом ушли двое сетевых клиентов. Компрессоры лежат на складе с позапрошлого года. Я перекредитовался, чтобы не резать людей. У меня сорок человек, у них ипотеки.

— И дом.

— И дом.

Она села в кресло напротив стола, то самое, куда садились его гости, и подумала, что за двенадцать лет ни разу в нем не сидела.

— Ты хоть раз спросила, откуда берутся деньги? — сказал он тихо. — За все эти годы. Хоть один раз.

— Ты не любил этих разговоров.

— Я не любил, чтобы ты волновалась.

— Это разные вещи, Валентин.

Он усмехнулся, но глаза остались злыми и усталыми.

— Хорошо. Тогда посчитай вслух. Стилист, визажист, фотограф, цветы, дрова эти дурацкие, которые он выбирал по цвету. Сколько стоило сегодняшнее утро?

— Восемьдесят две тысячи.

— Восемьдесят две тысячи, — кивнул он. — А теперь скажи, зачем я на них согласился, если у меня на счету компании восемьсот тысяч и десять дней.

Наталья молчала.

— Затем, что в пятницу Каминский приедет сюда ужинать. И он будет решать, входить в мою историю или не входить. И он не входит в человека, у которого разваливается дом. Он входит в человека, у которого жена в кашемире и дети из хороших вузов. Открытка стоит восемьдесят две тысячи и стоит восьми миллионов. Вот и вся арифметика.

— То есть я реквизит.

— Ты моя жена.

— Это был не ответ.

Он не ответил и во второй раз.

И тут случилось то, чего Наталья себе потом долго не могла простить: она почувствовала облегчение. Оно поднялось откуда-то из-под ребер, теплое и подлое, и разлилось по всему телу. Не женщина. Деньги. Всего лишь деньги. Она поймала себя на том, что дышит глубже, чем дышала весь вечер, и ей стало стыдно так, как не было стыдно даже перед дочерью на кухне.

Валентин смотрел на нее и, кажется, все понял.

— Ты подумала, что у меня кто-то есть, — сказал он.

Она не стала отпираться.

— Наташ. — Он развел руками, обвел ими кабинет, стол, бумаги, темное окно. — У меня нет времени на женщин. У меня есть банк.

— От тебя третий месяц пахнет чужим одеколоном.

Это вышло само, без разгона, тем же ровным голосом, каким она спрашивала про залог. Валентин даже бровью не повел.

— Гришка подарил на юбилей. Флакон валяется в машине, у него крышка треснула, всю обивку пропитал. Хочешь, схожу принесу?

— Не хочу.

— Иди спать, Наташа. — Он выключил лампу, и комната стала синей. — И вот что. Сейф открыт, код прежний. Хочешь, спускайся хоть сейчас, читай что угодно. Больше вранья в этом доме нет.

Она встала и пошла к двери.

Она не спустилась к сейфу. Ей было сорок восемь лет, за спиной остались фотограф, дочь и залог, и единственное, чего она хотела, это лечь лицом в подушку.

В шесть сорок она уже стояла на кухне и грела руки о чайник.

Дом просыпался медленно, по-богатому: сначала щелкала автоматика на бойлере, потом включалась вентиляция в цокольном, потом за окном загорались фонари на дорожках, хотя рассвет уже был. Наталья вышла в холл, босиком, в халате, и впервые за много лет посмотрела на свой дом не как хозяйка, а как покупатель.

Гостиная, в которой никто не сидит. Камин, который топят четыре раза в год и всегда для чужих глаз. Столовая на двенадцать персон, где они втроем ели последний раз в мае, и то потому, что приезжали Мещеряковы. Бассейн в цоколе, где никто не плавает, а подогрев работает круглосуточно, потому что иначе идет конденсат и портится отделка.

Она достала из нижнего ящика кухонного стола папку с квитанциями. Папку заводила Тамара Ивановна, аккуратно, по месяцам, с закладками.

Охрана поселка: сорок шесть тысяч. Эксплуатация: тридцать восемь. Рустам, садовник, зимой только чистка снега: тридцать. Обслуживание бассейна: двадцать четыре. Тамара Ивановна: шестьдесят. Отопление в декабре: семьдесят одна. Страховка, интернет, сигнализация, вывоз, сервис ворот, которые заедали с осени.

Наталья считала на обороте квитанции, столбиком, как учили в школе.

Триста сорок тысяч в месяц. За то, чтобы дом просто стоял.

Она посидела с этой цифрой минут пять. Потом аккуратно сложила листок вчетверо и убрала в карман халата.

В девять пришла Тамара Ивановна, внесла с собой холод и запах мороза, переобулась и, не снимая куртки, сразу пошла к стиральной машине, как ходила девять лет.

— Натальдмитревна, вы завтракать будете? Вы вчера не ели.

— Откуда вы знаете, что я не ела?

— Так посуда, — сказала Тамара Ивановна.

Наталья засмеялась, коротко и неожиданно для себя.

— Тамара Ивановна, а рубашки вы Валентина Сергеевича куда возите?

Женщина выпрямилась, держа в руках ворох белого.

— Так я и не вожу. Он сам с прошлой зимы. Говорит, у нас в поселке воротнички заламывают, а там девочка хорошая, руками отпаривает.

— Где там?

— На Плющихе. — Тамара Ивановна пожала плечами. — Он мне талончик показывал, я и запомнила: Плющиха, потому что у меня свекровь на Плющихе жила.

Наталья кивнула и стала намазывать масло на хлеб, которого не хотела.

Офис Валентина стоял на Варшавском шоссе. От Варшавского до Плющихи через всю Москву, мимо шести химчисток.

В одиннадцать позвонили в ворота, и на камере домофона обнаружилась Алла Юрьевна из дома напротив, с формой для запеканки в руках и в шубе, надетой поверх домашнего.

— Наташенька, я форму вернуть, она у меня с сентября живет. Ой, у вас пахнет как. Кофе, да? Ну если только полчашечки.

Она села за стол, сняла шубу, оставшись в трикотажном костюме, и сразу нашла глазами то, что искала.

— Ну открытка. Ну красота же неприличная. Я вам честно скажу: я себя каждый год после вашей открытки чувствую бомжихой.

— Аллочка, это фотограф.

— Это не фотограф, Наташа, это порода. — Алла Юрьевна помешала кофе, положила ложечку и вдруг стала совсем другой. — Мне мой Гоша, когда уходил, знаете что сказал? Что я красиво живу. Вот прямо так: ты, Аллочка, красиво живешь. Я потом полгода на два прибора накрывала. Смешно?

— Не смешно.

— И я иногда сейчас накрываю, — сказала соседка, глядя в чашку. — Руки помнят.

Помолчали.

— Валю вашего в четверг видела на Кутузовском, — сказала Алла Юрьевна уже своим обычным, легким, ядовитым голосом. — Я помахала, а он не заметил. Он вообще последний год какой-то не тут. Знаете, как бывает: человек стоит рядом, а внутри у него уже другой адрес.

Наталья очень ровно поставила чашку на блюдце.

— У него работа тяжелая.

— Ну конечно, работа, — согласилась Алла Юрьевна. — У моего Гоши тоже была работа. Ее звали Светлана Игоревна.

Полина приехала после трех, за зарядкой, которую забыла ночью, и осталась, потому что Наталья успела поставить кастрюлю.

Они чистили картошку вдвоем на кухне, той самой, единственной в доме, где не было ни одного предмета, выбранного дизайнером. Наталья варила суп, который варила лет двадцать назад, в двушке на Профсоюзной: курица, картошка, вермишель, поджарка. За все годы на Рублевке она ни разу его не готовила. Здесь готовили кейтеринг и повар на выезд.

— Ты сейчас в лице номер три, — сказала Полина, не поднимая головы.

— Что?

— Мам, у тебя их четыре. — Дочь отложила картофелину. — Первое для чужих. Оно с подбородком вот так. Второе для папы, оно вежливое и с паузой перед ответом. Третье, когда ты решила, что справишься сама и никому не скажешь. Оно вот прямо сейчас.

Наталья держала нож и не двигалась.

— А четвертое?

— Настоящее. Я его видела два раза. На похоронах бабушки. И вчера ночью.

— Сколько тебе было, когда ты начала их считать?

— Двенадцать, — сказала Полина. — Ты тогда сказала папе, что все прекрасно, а потом пошла в гардеробную и просидела там сорок минут. Я под дверью сидела.

Наталья положила нож на доску.

— Поль.

— Не надо. — Дочь отвернулась к окну. — Я не жалуюсь. Я просто объясняю, почему я три месяца ходила на несуществующую работу. У меня хорошая школа.

Суп закипел, и Наталья убавила газ. Ей нужно было чем-то занять руки.

— Хочешь правду? — сказала она. — Отец ничего не разваливал. У него долги. Дом в залоге с позапрошлого марта. Открытка, фотограф, дрова эти по цвету, все это было нужно, чтобы в пятницу человек по фамилии Каминский поверил, что у нас все хорошо, и дал денег.

Полина медленно повернулась.

— И тебе стало легче.

— Что?

— Ты сейчас это сказала и выдохнула. — Дочь смотрела на нее, не мигая. — Мам, ты узнала, что дом заложен, и тебе стало легче. Вот это самое страшное, что в тебе есть. Ты не спрашиваешь, как мы живем. Ты спрашиваешь, хуже или лучше, чем ты боялась.

— Полина.

— Я тебя не осуждаю, — сказала она уже тише. — Я боюсь. Я боюсь, что через двадцать лет буду так же выдыхать.

Наталья подошла и обняла ее, неловко, боком, потому что руки были в картошке. Дочь сначала стояла как доска, а потом уткнулась ей в плечо, и Наталья почувствовала, какая она худая под свитером.

— Переезжай домой, — сказала Наталья. — Раз работы нет. Зачем платить за студию.

Полина отстранилась.

— То есть теперь, когда денег нет, мне можно домой.

— Я не то имела в виду.

— Мам, я не вернусь в музей. — Она вытерла лицо ладонью. — Тут все на своих местах. Даже я на своем месте. У меня в комнате до сих пор стоит рамка, где я с золотой медалью. Ты хоть раз видела, чтобы я эту фотографию любила?

Они молча доели суп. Он получился слишком соленый и все равно был лучшим, что Наталья ела за много лет.

В восьмом часу Полина стала собираться. Куртка, шапка, ключи от машины, которую ей два года назад подарил отец и за которую, как теперь выяснилось, платил банк.

Наталья вышла проводить ее в холл. Датчики зажгли свет по всей длине, и они обе оказались в этом ровном, дорогом, ничьем освещении.

— Позвони, как доедешь.

— Позвоню. — Полина уже взялась за ручку двери и вдруг остановилась. — Мам.

— Что?

— Ты правда думаешь, что я приехала сюда ночью из-за работы?

Наталья стояла босиком на теплом полу и чувствовала, как этот пол уходит.

— А из-за чего?

Полина смотрела в пол. Долго, секунд десять, и Наталья за эти десять секунд успела подумать обо всем сразу: о запечатанном флаконе в машине, о Плющихе через всю Москву, о человеке, который стоит рядом, а внутри у него уже другой адрес.

— Я вру вам не три месяца, — сказала дочь. — Я вру дольше.

— Поль.

— Я знаю, как ее зовут.