Глава 3. Со стороны механизма

Щель за алтарём оказалась не щелью, а началом лестницы — узкой, скользкой, вырубленной в живом камне и уходящей вниз крутой спиралью. Кассель нырнул первым, Октавия за ним. Сверху катился топот и рёв слепого жреца, снизу поднимался холод и запах — древний, минеральный, как из пещеры, которую не открывали тысячу лет.

— Куда ведёт лестница? — крикнула она в затылок мальчишке.

— К нему, — не оборачиваясь, ответил Кассель. — Все ходы под горой ведут к нему. Наверх — только через храм. Другого выхода нет, я искал.

— «Другого выхода нет» — это ты зря сказал, — пробормотала Октавия. — В моей профессии это значит, что плохо искали.

Лестница выплюнула их в зал, от которого перехватило дыхание. Он был огромен — не как комната, как ущелье под крышей мира. Стены уходили во тьму, и в этой тьме, опутанное цепями толщиной с корабельные мачты, спало нечто. Октавия не смогла бы сказать, где у него начало и где конец. Она видела дугу гигантского ребра, изгиб чего-то похожего на закрытое веко высотой с дом и медленное, тяжёлое движение — вдох, выдох, вдох. Цепи тянулись от него к алтарям по всему периметру зала. И каждый алтарь был бурым от старой крови.

«Вот я, — сказал голос в её костях, теперь ближе, громче. — Вот на что они молятся, не смея взглянуть. Тридцать поколений тюремщиков, и ни один не спустился увидеть узника».

— Спустился один, — произнёс новый голос. Живой, женский, спокойный. — Точнее, спустилась.

Из тени между цепями вышла женщина. Немолодая, в серых лохмотьях, когда-то бывших белым платьем дара, с длинными седыми волосами и очень ясными, очень усталыми глазами. На её ладони Октавия увидела тот же знак — три круга и черта, — только выцветший, вросший в кожу.

— Ты тоже была даром, — поняла Октавия.

— Сорок лет назад, — кивнула женщина. — Меня звали Марта. Я родилась не под этим небом, как и ты. Однажды вечером закрыла свою булочную, а проснулась на камне. — Она горько усмехнулась. — Они всегда берут чужих. Кровь того, кто не вплетён в этот мир, держит замок крепче всего. Своих не хватает. И тогда жрецы тянут нить в другие миры и вытаскивают того, кто попадётся. Тебя. Меня. Всех, кто был до нас.

— Почему ты жива? — спросила Октавия. — Если дар должен умереть.

— Потому что он предложил мне сделку, — Марта посмотрела на спящую громаду. — Как, думаю, предложил и тебе. Я согласилась. Он отвёл их ножи. Я выжила. Но сделку он не объяснил до конца, девочка. Он никогда не объясняет. Знаешь, что значит его метка?

Октавия разжала кулак. Чёрный знак горел на ладони.

— Каждый, кто носит метку, — тихо сказала Марта, — становится частью замка. Живым звеном. Пока ты здесь, под горой, ты держишь его вместо цепи. Сорок лет я — засов на его двери. Я не могу уйти. Стоит мне подняться по лестнице к солнцу — цепь ослабнет, и он проснётся. Поэтому я осталась. Поэтому я старею тут, в темноте, кормлю факелы и жду, когда придёт следующая. Ты. Сменщица.

— Он хотел новую, — продолжала Марта, и в голосе зазвенела сталь. — Я слишком долго держусь. Я устала, я старею, я скоро умру — и тогда замок падёт сам собой. Ему нужна была свежая. Молодая. С крепкой волей — такую метка держит дольше. Он звал тебя через миры, девочка. Не жрецы. Он.

Сверху нарастал топот — капюшоны спускались. Кассель дёргал её за рукав, но Октавия не двигалась. Она смотрела то на седую Марту, то на свою горящую ладонь, и в голове с холодной ясностью щёлкали шестерёнки.

— Значит, так, — медленно сказала она. — Останусь — на сорок лет твоя сменщица в этой яме. Сбегу наверх — цепь падёт, и он выйдет. Оба выхода — не выходы. — Она подняла глаза. — Первое правило моей профессии: если из комнаты нет выхода, значит, ты смотришь на неё не с той стороны.

«Не глупи, — впервые в голосе бога скользнула тревога. — Беги наверх. К солнцу. Ты хочешь жить — так живи. Оставь старуху её цепям».

— Марта, — быстро сказала Октавия. — Ты сорок лет держала дверь. Хочешь домой?

Женщина замерла. В усталых глазах вспыхнуло что-то давно забытое — не надежда даже, а память о надежде.

— Домой нельзя, — прошептала она. — Пока метка на мне…

— Метка — это замок, — Октавия шагнула к ближайшему алтарю, к месту, где чёрная цепь входила в бурый камень. Знак на её ладони разгорелся так, что осветил ей лицо. — А любой замок кто-то собрал. Значит, его можно разобрать. Не открыть — разобрать. Со стороны механизма, а не со стороны двери.

«Стой». Голос бога уже не ласкал и не уговаривал — он приказывал, и гора отозвалась дрожью. «Ты не понимаешь, что держишь. Тронешь цепь — и я не усну ни на век, ни на миг. Я проснусь весь. Здесь. Сейчас».

— Отмеченная! — Слепой жрец скатился с лестницы, за ним хлынули капюшоны с факелами. — Прочь от цепи! Она не ведает, что творит!

— Как раз ведаю, — сказала Октавия. И прижала горящую ладонь к цепи.

Знак и металл вспыхнули одним светом. Гора застонала. По цепи, толщиной с мачту, от её ладони побежала тонкая трещина — вверх, к спящей громаде. А там, в вышине, под сводом мира, медленно, тяжело, впервые за тридцать поколений начало приоткрываться исполинское веко. И в открывшейся щели Октавия увидела глаз — огромный, чёрный, и в самой его глубине крошечное отражение: белое платье, седая женщина, мальчишка с ножом и она сама, с рукой на цепи.

— Ну здравствуй, — сказала Октавия глазу. И трещина побежала дальше.