Глава 2. Сделка на алтаре

Нож пошел вниз – и не дошел.

Гора вздрогнула.

Камень под ней качнулся, будто гора всхлипнула во сне. С потолка посыпалась пыль, один из факелов упал и погас. Капюшоны шарахнулись, гул молитвы сорвался на визг. Слепой жрец вскинул руки, крича что-то про «рано, еще рано, тридцать лет не вышли».

А потом наступила тишина. Не та, когда все замолчали, – другая. Как будто мир заткнули ватой, и остались только удары ее сердца.

«Ты меня слышишь, – сказал голос. Не вопрос. Он звучал не в ушах, а где-то за грудиной, в самих костях. – Они – нет. Они молятся камню тридцати поколений и не слышат ни слова. А ты слышишь. Почему?»

– Потому что я тут случайно, – прошептала Октавия одними губами. – Кажется, это входит у меня в привычку.

«Случайно, – повторил голос, и в нем была странная, ржавая усмешка. – Ничего случайного под этой горой нет. Тебя привели сюда, дева-которой-нет-в-моих-снах. Тебя выткали из чужой нити и вплели в мой узор. Кто-то очень хотел, чтобы мы встретились».

– Ты Ундрат? – спросила она. – Бог, который держит небо?

«Так они поют. – Голос устал. – Небо держится само. Я держу лишь себя – здесь, в темноте, под их горой. Тридцать раз по тридцать лет они кормят мою тюрьму девами, думая, что кормят меня. Кровь на этом камне – не пир. Это замок. Каждая капля затягивает цепь потуже. Еще одна – твоя – и я усну на новый век».

Октавия лежала, глядя в дрожащий свод, и складывала куски, как складывала когда-то схемы запертых комнат. Сток. Сквозняк. Совесть у колонны. И теперь – узник, которого поят ее кровью. Картинка выходила скверная, но у нее появилось главное: логика. А там, где есть логика, всегда есть трещина, в которую можно просунуть отмычку.

– Если каждая капля затягивает цепь, – медленно проговорила она, – то тебе выгодно, чтобы меня зарезали. Зачем тогда со мной вообще разговаривать? Лежал бы себе, ждал ужина.

Голос помолчал. Она почти физически почувствовала, как в темноте под горой что-то огромное усмехается.

«Затем, что цепь, которая держит слишком крепко, однажды перетрет саму себя. Мне не нужен еще один век сна. Мне нужна ты – целая, живая и вне этого зала. Больше ничего сейчас не объясню. Времени нет».

– Допустим, – тихо сказала она. – Допустим, я не хочу быть каплей в твоем замке. Что предложишь взамен?

«Умная, – почти ласково отозвался голос. – Дар наконец-то умный. Я дам тебе выйти отсюда живой. Один раз я отведу их глаза и притуплю их ножи. А ты вынесешь отсюда то, что я тебе дам, и не выбросишь по дороге. Согласна?»

– Что вынесу?

«Узнаешь, когда понесешь. У нас мало времени, дева. Жрец уже опомнился».

Она не успела ответить «да». Ладонь вспыхнула болью – короткой, злой, как от прикосновения к раскаленной сковороде. Октавия вскрикнула. На коже, там, где сходились связанные запястья, проступил рисунок: тонкий, черный, будто выжженный изнутри знак – три круга, вложенных друг в друга, и линия, рассекающая их насквозь.

– Знак! – заорал кто-то из капюшонов. – На ней знак! Отец, она отмечена!

Слепой жрец рванулся к алтарю, и в тот же миг все факелы в зале выстрелили пламенем к потолку – разом, с ревом, будто кто-то дунул в исполинский горн. Люди закрыли лица, кто-то упал, песнопение окончательно рассыпалось на крики.

И вдруг у самого ее уха – быстрый шепот, живой, человеческий:

– Не дергайся. Режу.

Мальчишка-послушник. Он оказался рядом, бледный, с ножичком для благовоний в трясущихся руках, и пилил шелковый шнур на ее запястьях. Шнур поддался.

– Ты вообще соображаешь, что делаешь? – выдохнула Октавия, садясь.

– Нет, – честно ответил он. – Совсем нет. Но если ты правда не отсюда, ты не должна тут умирать. Меня Кассель зовут. Сток за алтарем. Бежим, пока Отец не пришел в себя.

– Кассель, – Октавия схватила его за плечо. Знак на ее ладони обжег мальчишку, но тот не отдернулся. – Почему ты? Из всех этих капюшонов – почему помогаешь именно ты?

– Потому что в прошлый раз даром была моя сестра, – тихо сказал он. – Тридцать лет назад. Мне было три. Я ее не помню. Только имя. И то, что после нее Отец ни разу не улыбнулся. Хватит с меня чужих сестер на этом камне. Все, хватит болтать, вставай.

Они скатились с алтаря в тот момент, когда пламя стало опадать. Октавия зажала горящую ладонь в кулак – знак пульсировал, будто под кожей билось второе, чужое сердце. «Не выбрасывай то, что я тебе дам». Она еще не несла ничего, кроме метки. И уже понимала, что несет куда больше.

– Туда, – Кассель дернул ее за рукав к черной щели за алтарем, откуда тянуло сыростью и сквозняком. – Только там внизу не один сток. Там его храм. Настоящий.

– В смысле «настоящий»? – Октавия оглянулась. Слепой жрец уже поднимался, поворачивая к ним белесые глаза, и палец его тянулся точно в ее сторону, будто он видел ее лучше зрячих.

– Держи вора! – загремел он. – Держи отмеченную! Она нужна ему живой куда больше, чем мертвой!