Глава 2. Сделка на алтаре

Нож пошёл вниз — и не дошёл.

Гора вздрогнула.

Камень под ней качнулся, будто гора всхлипнула во сне. С потолка посыпалась пыль, один из факелов упал и погас. Капюшоны шарахнулись, гул молитвы сорвался на визг. Слепой жрец вскинул руки, крича что-то про «рано, ещё рано, тридцать лет не вышли».

А потом наступила тишина. Не та, когда все замолчали, — другая. Как будто мир заткнули ватой, и остались только удары её сердца.

«Ты меня слышишь, — сказал голос. Не вопрос. Он звучал не в ушах, а где-то за грудиной, в самих костях. — Они — нет. Они молятся камню тридцати поколений и не слышат ни слова. А ты слышишь. Почему?»

— Потому что я тут случайно, — прошептала Октавия одними губами. — Кажется, это входит у меня в привычку.

«Случайно, — повторил голос, и в нём была странная, ржавая усмешка. — Ничего случайного под этой горой нет. Тебя привели сюда, дева-которой-нет-в-моих-снах. Тебя выткали из чужой нити и вплели в мой узор. Кто-то очень хотел, чтобы мы встретились».

— Ты Ундрат? — спросила она. — Бог, который держит небо?

«Так они поют. — Голос устал. — Небо держится само. Я держу лишь себя — здесь, в темноте, под их горой. Тридцать раз по тридцать лет они кормят мою тюрьму девами, думая, что кормят меня. Кровь на этом камне — не пир. Это замок. Каждая капля затягивает цепь потуже. Ещё одна — твоя — и я усну на новый век».

Октавия лежала, глядя в дрожащий свод, и складывала куски, как складывала когда-то схемы запертых комнат. Сток. Сквозняк. Совесть у колонны. И теперь — узник, которого поят её кровью. Картинка выходила скверная, но у неё появилось главное: логика. А там, где есть логика, всегда есть трещина, в которую можно просунуть отмычку.

— Если каждая капля затягивает цепь, — медленно проговорила она, — то тебе выгодно, чтобы меня зарезали. Зачем тогда со мной вообще разговаривать? Лежал бы себе, ждал ужина.

Голос помолчал. Она почти физически почувствовала, как в темноте под горой что-то огромное усмехается.

«Затем, что цепь, которая держит слишком крепко, однажды перетрёт саму себя. Мне не нужен ещё один век сна. Мне нужна ты — целая, живая и вне этого зала. Больше ничего сейчас не объясню. Времени нет».

— Допустим, — тихо сказала она. — Допустим, я не хочу быть каплей в твоём замке. Что предложишь взамен?

«Умная, — почти ласково отозвался голос. — Дар наконец-то умный. Я дам тебе выйти отсюда живой. Один раз я отведу их глаза и притуплю их ножи. А ты вынесешь отсюда то, что я тебе дам, и не выбросишь по дороге. Согласна?»

— Что вынесу?

«Узнаешь, когда понесёшь. У нас мало времени, дева. Жрец уже опомнился».

Она не успела ответить «да». Ладонь вспыхнула болью — короткой, злой, как от прикосновения к раскалённой сковороде. Октавия вскрикнула. На коже, там, где сходились связанные запястья, проступил рисунок: тонкий, чёрный, будто выжженный изнутри знак — три круга, вложенных друг в друга, и линия, рассекающая их насквозь.

— Знак! — заорал кто-то из капюшонов. — На ней знак! Отец, она отмечена!

Слепой жрец рванулся к алтарю, и в тот же миг все факелы в зале выстрелили пламенем к потолку — разом, с рёвом, будто кто-то дунул в исполинский горн. Люди закрыли лица, кто-то упал, песнопение окончательно рассыпалось на крики.

И вдруг у самого её уха — быстрый шёпот, живой, человеческий:

— Не дёргайся. Режу.

Мальчишка-послушник. Он оказался рядом, бледный, с ножичком для благовоний в трясущихся руках, и пилил шёлковый шнур на её запястьях. Шнур поддался.

— Ты вообще соображаешь, что делаешь? — выдохнула Октавия, садясь.

— Нет, — честно ответил он. — Совсем нет. Но если ты правда не отсюда, ты не должна тут умирать. Меня Кассель зовут. Сток за алтарём. Бежим, пока Отец не пришёл в себя.

— Кассель, — Октавия схватила его за плечо. Знак на её ладони обжёг мальчишку, но тот не отдёрнулся. — Почему ты? Из всех этих капюшонов — почему помогаешь именно ты?

— Потому что в прошлый раз даром была моя сестра, — тихо сказал он. — Тридцать лет назад. Мне было три. Я её не помню. Только имя. И то, что после неё Отец ни разу не улыбнулся. Хватит с меня чужих сестёр на этом камне. Всё, хватит болтать, вставай.

Они скатились с алтаря в тот момент, когда пламя стало опадать. Октавия зажала горящую ладонь в кулак — знак пульсировал, будто под кожей билось второе, чужое сердце. «Не выбрасывай то, что я тебе дам». Она ещё не несла ничего, кроме метки. И уже понимала, что несёт куда больше.

— Туда, — Кассель дёрнул её за рукав к чёрной щели за алтарём, откуда тянуло сыростью и сквозняком. — Только там внизу не один сток. Там его храм. Настоящий.

— В смысле «настоящий»? — Октавия оглянулась. Слепой жрец уже поднимался, поворачивая к ним белёсые глаза, и палец его тянулся точно в её сторону, будто он видел её лучше зрячих.

— Держи вора! — загремел он. — Держи отмеченную! Она нужна ему живой куда больше, чем мёртвой!