Глава 1. Первое правило запертой комнаты

Октавия очнулась от холода и первое, что поняла, – она лежит на камне. Гладком, отполированном тысячами таких же спин, с желобком по краю, как у разделочной доски. Мысль пришла раньше страха: «Желобок нужен, чтобы что-то стекало». И только потом до нее дошло, что стекать по этому желобку предстоит ей.

Она приоткрыла глаза. Свод над головой терялся в дыму – низкий, каменный, весь в резьбе, которую хотелось не разглядывать. Пламя факелов дрожало на лицах, скрытых под капюшонами. Их было десятка два, и все они пели. Не словами – гулом, тем самым, от которого сводит зубы и хочется зевнуть, чтобы прочистить уши.

«Так, – сказала себе Октавия. – Спокойно. Ты Октавия Рейвенвуд, тебе двадцать девять, вчера ты уснула на диване с ноутбуком и пустой кружкой. А сегодня…»

А сегодня она лежала на алтаре со связанными руками, в тонком белом платье, которого никогда не покупала.

Руки были стянуты за запястья – не грубо, шелковым шнуром, аккуратными витками. Октавия чуть повела кистями и едва не рассмеялась от абсурда происходящего. Восемь лет она проектировала квест-комнаты. Восемь лет придумывала, как запереть людей так, чтобы они помучились полчаса, а потом с восторгом нашли выход. И первое правило, которое она вбивала в голову каждому новичку: из любой запертой комнаты есть выход. Если его нет – значит, ты плохо смотрел.

Пение оборвалось. От колонны отделилась фигура выше остальных – капюшон откинут, лицо изрезано морщинами и синими татуировками, глаза белесые, слепые. Он двигался уверенно, как человек, который знает здесь каждый камень.

– Она пришла в себя, – проговорил он, и голос оказался неожиданно мягким. – Хорошо. Он не любит спящих даров. Он хочет, чтобы дар смотрел.

– Кто? – Октавия удивилась, что горло слушается. – Кто он, простите за нескромность?

По рядам прошел вздох – не то ужаса, не то восторга. Слепой жрец наклонился ближе.

– Ундрат, – выдохнул он, будто само имя жгло язык. – Спящий под горой. Тот, кто держит небо на плечах, пока мы спим. Раз в тридцать лет он просыпается голодным. И раз в тридцать лет мы отдаем ему лучшую из дев, чтобы он снова уснул сытым.

– Лучшую, – повторила Октавия. – То есть у вас был отбор, а я его проспала.

Жрец не понял шутки или не счел нужным понять. Он выпрямился и поднял руку. Где-то сбоку звякнул металл – длинный изогнутый нож перекочевал из бархатного футляра в чью-то ладонь.

Октавия заставила себя дышать ровно и делать то, что умела лучше всего, – смотреть. Не на нож. На комнату. Желобок у края алтаря уходил вниз, к темной щели в полу: сток. Сток куда-то ведет, а значит, за ним есть пустота. Пламя факелов у дальней стены клонилось влево – там сквозняк, там щель, там воздух, а воздух всегда откуда-то приходит. И еще: слева от жреца, у самой колонны, стоял мальчишка-послушник лет пятнадцати, бледный до зелени, и смотрел на нее так, будто это его сейчас положат на камень.

«Три зацепки, – отметила она. – Сток, сквозняк и совесть. Из трех можно собрать выход».

Страх никуда не делся – он сидел в животе холодным комком и подсказывал завизжать, забиться, умолять. Октавия знала этот голос: так вели себя новички в ее комнатах, когда таймер переваливал за середину. Паника – плохой инструмент. Она отжирает время и не открывает ни единого замка. Поэтому Октавия сделала то, чему учила клиентов: медленно выдохнула на четыре счета и заставила комок в животе поработать на нее. Злость держит спину прямее страха.

Она пригляделась к жрецу внимательнее. Слепой, но двигается без палки, без поводыря – значит, знает зал наизусть, значит, шел этой дорогой тысячу раз. Ритуал старый, отлаженный, привычный. А все привычное имеет одну слабость: оно ломается, стоит хоть чему-то пойти не по сценарию. Люди, которые делают одно и то же тридцать лет, теряются, когда кукла на алтаре вдруг начинает разговаривать.

– Слушайте, – сказала Октавия громко, и собственный голос показался ей чужим в этом каменном мешке. – Прежде чем вы все испортите. Вы уверены, что я лучшая? Потому что если вы принесете вашему Ундрату не ту деву, он ведь рассердится, правда? Проснется, посмотрит – а дар бракованный.

Нож замер. Слепой жрец повернул к ней белесые глаза.

– Договаривай, дитя.

– Я не отсюда, – сказала она чистую правду. – Я даже не знаю, как сюда попала. Вчера я была за много миров от вашей горы. Разве такой дар угоден богу, который держит небо? Или вы просто схватили первую, что подвернулась под руку, и молитесь, чтобы сошло?

Она блефовала, как за карточным столом, – на пустой руке, с каменным лицом. И по тому, как дрогнули капюшоны, поняла: попала. Они сомневались. Кто-то из них сомневался в ней с самого начала.

– Довольно, – сказал жрец, и мягкости в голосе больше не осталось. – Все дары так говорят у самого края. Все хотят жить. Он не слушает слов, дитя. Он слушает кровь.

Он поднял нож. Пламя скользнуло по лезвию, и Октавия увидела в металле свое отражение – чужое бледное лицо с очень решительными глазами. «Из любой запертой комнаты есть выход, – повторила она мысленно, напрягая связанные руки. – Из любой. Даже из этой».

Нож пошел вниз.